Плечи болели сильно, особенно вечерами – сами по себе сутулились, будто не сумку тащу, а гору. Донимал кашель – от него избавиться так и не удалось. Отходил слегка – а потом коварно набрасывался приступами, жестоко терзал. Да ещё пальцы тряслись, но пастухи сказали – так и надо.

– Тебе сколько – за пятьдесят ведь уже будет? И жизнь, видать, помотала? Ну, а чего ты хочешь, старик же уже.

Действительно, вон и седины в волосах полно. В бороде тоже. И морщины, и щёки ввалились – пора где-нибудь осесть, век доживать, что ли.

Сколько там эти две сказали… девять лет? Пожалуй, столько не получится, но хоть сколько.

Осесть получилось в одной деревне, на которую повадился нападать леопард. Откуда только взялся, шустрый такой. Еще и сына старосты решил зарезать. А я как раз было собирался попроситься на ночлег в один из домов, и пожилая хозяйка начала говорить, чтобы я заходил, омылся и подкрепился, потому что Зевс Громовержец милосерден к тем, кто принимает гостей…

Омыться и подкрепиться я не успел. А выстрелить – успел.

Главное – сам не понял, как вышло. И леопард, и мальчишка были слишком далеко, а я еще ни разу в мишень не попал, хоть и пытался по пути (ну и смеху было у пастухов)! Только пальцы вдруг перестали дрожать, стрела будто сама прыгнула на тетиву из колчана, показалось – сверкнет легкая, серебристая…

Нет, просвистела обычной стрелой. Воткнулась леопарду в глотку.

Так что ночевать пришлось уже в доме у радушного старосты, терпеть объятия, уверять, что столько вина я точно не выпью, и пытаться отовраться: да, просто путник. Был мореходом, потом рабом, потом кораблекрушение потерпел – тут-то мне память и отшибло. Вот, скитаюсь, иногда коз пасу, а приюта нигде и нет, потому что я и не помню: а где мой приют-то?

Староста вот радушным оказался и благодарным. Осыпал милостями: дом на окраине деревни все разом ставили, к сыну своему приставил – учить стрельбе, хотя какой я учитель. Это Дий оказался понимающим: на лету схватывал, будто и родился лучником. Только что парнишка нерешительный, а как объяснишь что к чему…

Не промахивался он отчаянно и взахлеб. Потому и на соревнование это так рвался. Впервые забыл, что он – материнский пестунок, робкий и нерешительный, вышел во всей красе: «Да я! Да тут же, у порога… тут же такое! Да если не пустите, я убегу!»

– Ойтис, это ты, что ли, его так натаскал?! – обомлел староста. – Так еще совсем мужиком станет.

А я, заходясь кашлем, помотал головой – нет, мол, тут я ни при чем. Глаза бы мои эти состязания не видели.

Лучше бы, наверное, правда не видели.

Правда, тогда глазам не довелось бы увидеть эту, медноволосую, которая… кто она там. Которая считает, что мне с чего-то нужно радоваться.

А я не могу.

«Тебя ищут, понимаешь? – сказала та, с холодным бледным лицом и суровым взглядом. – Тебя ищут, и не только друзья».

Нет, о великая Стикс (а кем ты еще могла оказаться?). Меня не ищут. Меня, кажется, нашли.

И сбежать опять не удастся. Жаль. Я так хорошо бежал эти три года. Так удачно прятался. От вопросов – кем я могу быть. От руин храмов, заросших полынью, от разрушенных алтарей и песен аэдов об одном проклятом боге, который предал брата, коварно отсек ему голову, нарушил священную клятву… От памяти о ледяном ужасе и шепотков: «А вот интересно… если тот уже очнулся от этого сна… где-то теперь скитается, а?» От упоминаний о ледяных водах Стикса, от намеков, которые услышал в речи тех двух женщин – воды Леты, девять лет кары… Прятаться было сложно – я ведь, к несчастью, не дурак все-таки. Но я очень старался. Прикрывался забвением, зарывался в дела, уходил подальше, когда слышал песни о том, как рухнул Крон Временщик, сраженный стрелою своего сына (да какое мне дело, что в этих песнях тоже лучник!).

Что угодно делал – только бы избежать вопроса. Избежал. А тут явился ответ – во плоти, вон, рыжие волосы по плечам струятся. Смертному бы положено радоваться. В ноги, наверное, кидаться положено – богиня все-таки, хоть я и не помню, какая.

Я вот не могу. Могу только – задать запоздавший вопрос, от которого бежал три года.

– Я – это… он?

Что я спрашиваю, в самом деле. Знаю ведь – он не я. Черные воды нашептали в снах. Нашептали: после нас становишься никем.

Кем бы ни был в прошлом.

Она подошла тихо, будто боясь спугнуть. Коснулась броши, которую я так упорно и таскал на плече, хоть и не помнил, откуда она взялась.

– Я подарила ее тебе в тот день, – сказала тихо. – Ты помнишь? Помнишь, как я клялась, что буду ждать тебя, столько лет, сколько понадобится? Гранат… клятву…

– Нет, богиня. Стикс и Геката… думаю, это были они… дали мне выпить снадобье. Из вод Леты. Чтобы сберечь от безумия. Теперь я не помню.

Хороший у него был вкус. Ну, у этого, клятвопреступника. Я слыхал все эти песни о том, как его свергли с Олимпа (вроде бы, туда явился Ифит Морской, сыграл на кифаре так, что вся гора в одночасье на колени грохнулась, а потом с размаху выполнил пророчество – папашку пинками, с позором…). Так вот, в песнях говорилось, что царица богов Гера стала женой своего любовника – нового Владыки Олимпа (ненадолго Владыки – до того, как на трон сел Зевс). А этот, свергнутый, значит, когда-то успел обзавестись новой женой, еще и такой – глаз не оторвать. Глаза – два изумруда, медные кудри, губы стиснуты – сейчас в бой кинется… Тартар знает, что за мысли в голову лезут: смертному ли о богинях мечтать!

– Как тебя зовут теперь?

– Ойтис, – губы поползли в кривую ухмылку. – Никто.

– Хорошо, – сказала она вдруг равнодушно. – Я тоже забыла прежнее имя. Была – Кора. Стала Персефоной.

– Аэды поют – тебя похитил Аполлон. С Элевсина, где ты танцевала.

– Похитил… ненадолго. Потом я вернулась. Чтобы назвать своим мужем другого – на берегу Стикса, куда он шагнул после наших клятв.

А скотина он был, этот Кронид. Взять с девочки такую клятву перед тем, как в черные воды сигануть – затмение, что ли, на него нашло?

Хотя если на нее долго смотреть – и разум помутится, и дыхание остановится. И, вроде бы, лезет под веки закатное солнце: огни костров, и зеленый хитон бьется вокруг ног, плещут медные волосы в танце…

Кашель подступил неожиданно. Все сдерживался: неудобно же, перед богиней… А тут накатила изнутри распирающая грудь волна – не выдержал, зашелся в полную мощь, прикрывая рот ладонью и чувствуя, как внутри растут колючие иглы холода. Как будто этого мало было – разошлась, заныла поясница…

Потом повеяло нарциссовым теплом, коснулась спины горячая ладошка, погладила ссутуленные, сгорбленные плечи.

– Не надо, богиня, – выговорил с трудом. Встал, отошел к очагу. Отдышался. Зажмурился, подбирая слова – как сказать, что вместе с памятью Геката и Стикс окончательно убили того, его самого, потому что нет ничего важнее памяти. Что остался… Никто. Никого не осталось.

– Я ждала тебя. Помнишь, я говорила, что буду ждать тебя? И я тебя искала. А ты…

– Пас коз, скитался, учил мальчишку стрелять. Огород вот развел.

А теперь ответь себе самой, богиня – что ты делаешь в жилище у смертного огородника?

Вслух, конечно, не сказал – к чему. Да и она, кажется, услышала без слов – по глазам прочитала.

Усмехнулась, поднялась с грубо тесанной деревянной скамьи.

– Принадлежу тебе, что же еще. Место жены там, где ее муж.

Да. Есть, конечно, песни о том, что Афродита или Эос – то с охотниками, то с сыновьями басилевсов…

Но чтобы с огородником!

Спрашивается, и как ее переубедить? Упрямая, – подумалось почему-то с нежностью.

– Так посмотри на меня, богиня. На смертного по имени Ойтис. Разве ты искала и ждала меня?

Посмотри – у меня дрожат пальцы, и я не могу взять кружку не расплескав. У твоего мужа дрожали пальцы?

«Нет, – улыбнулись зеленые глаза. – Но, может, это от холода. Нужно просто согреть – смотри, я беру твои руки в мои ладони… нужно согреть, и все пройдет».

Так посмотри на мои волосы, богиня – они седы. Посмотри на морщины у глаз, на запавшие щеки. Разве твой муж был стариком?