Молчали долго. Афина помогала Персефоне допить нектар. Арес тихо ругался в свой кубок.

– Они неуязвимы… совсем? – наконец спросила Афина.

Кора тихо качнула головой. Показала: кто знает. Может, не совсем. Может – временно. Может, им нужно выпить еще с десяток котлов чудесного зелья из чудесного растения.

А может – не десять котлов. Может – один.

Тук-тук, – неосмотрительно, немудро сказало сердце. В наивной попытке подсчитать миги, которые, может быть, у них есть.

Есть ли?

– Что будет, если отвар из этой травы выпьет бог?

Девочка слабо пожала плечами.

– Станет сильнее. Может быть, будет неуязвим перед другими богами. А перед ними… перед Гигантами… перед ними мы все…

Плесень. Зараза. Сорняки, которые нужно истребить с корнем.

Арес встал из кресла. Попробовал опереться на раненую ногу – одобрительно кивнул. Сделал пару шагов – хромота заметна чуть-чуть.

– Знаешь, женушка, – заговорил почти что весело. – Меня ведь Гермес как-то спрашивал, чем я тут буду заниматься на краю света. Овец, что ли, пасти, сад-огород разводить или в чужом копаться? Оказалось – и впрямь, в чужом садике копаться. Только вот много ли смысла, если мы эту траву – под корень, а мать-Гея себе вдвое больше вырастит?

– Не сможет, –тихо отозвалась Кора. – Она сейчас должна быть истомлена родами. И такое можно вырастить лишь раз.

Такое – лишь раз.

Тонкий девичий палец тихо вел по прожилкам. По серебру в черноте. По неуязвимости, до которой – рукой подать.

Только вот есть садики, до которых легко дойти, но которые непросто покинуть.

– Царица моя…

Афина отмахнулась – погоди, сама понимаю, что нужно туда идти. Что нужно – сейчас, потому что к следующей ночи будет поздно.

Что Мудрость не поможет. Не поможет даже армия.

Поможет только кровь того, кто века невидимкой бил в спину. Пользуясь не мудростью – хитростью и изворотливостью. Набирая свою армию из себя самого.

«У тебя есть армия, – пришел голос того, кого нет среди бессмертных. – Вот она – смотри. Шлем невидимости. Богиня, которой покорны цветы и травы. Твой муж – воинственный. И ты сама. Разве этого мало?»

Нет, – ответила Афина мысленно. Этого не мало. Этого просто недостаточно.

– Они бодрствовали ночью, – сказала вслух.

Арес понял быстро: за годы они отлично научились слышать друг друга, даже не глядя в глаза.

– Сейчас позову, – согласился муж, уже стоя на пороге спальни. Не удержался, фыркнул: – Может, яблочек с собой взять – под щеки им подкладывать?

* * *

Утро влилось в день, как в ручеек в реку. Колесница Гелиоса где-то там, вовне, весело мчалась над головой – лила золотое сияние на всех, на всё.

Сада матери-Геи на Флеграх ее лучи не достигали. Сад должен быть – спокойным, тихим. Тенистым, удаленным от любопытных глаз.

Чтобы нежные саженцы не побеспокоили плесень раньше времени.

Плесень – она ведь тут как тут. Дождалась затишного полдня, подползает, невидимая, к нежным саженцам. А саженцы…

А саженцы храпят. Так, что грудь роженицы-Земли сотрясается – наверное, от умиления. Так, что скалы дрожат, а камни подпрыгивают.

Слитный, монолитный храп висит над выжженными пустошами Флегр – над когда-то плодородной, а теперь взрытой и перепаханной почвой. В пятьдесят глоток… или все-таки больше? Ну да, тут же у некоторых – по десятку голов.

Детишки матери-Земли разбросали игрушки – улеглись спать. Игрушки лежат вокруг безмятежно, пылятся: вот тяжкая булава, которую с места не сдвинут вместе Гефест со своими помощниками, а вот гладкие копья блестят адамантом, вот мечи – что-то много, россыпь, палица, дубина, дротик…

Плесень выводить – нужно много игрушек.

Зазевается – подкрадется. И сожрет.

Правда, плесень не торопится жрать пока что. Плесень смотрит издалека. Зоркими глазами воина – из невидимости. Соизмеряет противника, оценивает – сколько там рогов? Голов? Хвостов?

– Копейщик, – шепчет плесень. – А этот против Ареса… вот Зевс, а это кто же… Ифит?

Плесени, кажется, скверно. Если бы ее не держали за руку – давно подошла бы, вгляделась вблизи, догадки свои какие-то проверила. Только вот – держат.

– Пора, – шепчет голосок Персефоны, царицы, ни дня не сидевшей на троне. – Идем же.

И вторая ладонь, мужская, мозолистая, напоминает: пора, идем, насмотрелись.

И Афина с усилием вспоминает: нужно идти, должна. Отворачивается от вязкой, затягивающей дороги, от которой нет возврата. От умоляюще распахнутых в немом крике глаз, которые мерещатся там, за дорогой.

– Веди.

Кто знает, сколько отвар Гипноса будет действовать на Гигантов. Бог сна висит сейчас над Флеграми, отдувается и кропит, но все равно – лучше поторопиться.

Храп. Едва слышный шепот Ареса: «Перерезать бы им глотки, пока спят, и дело с концом». Одернуть мужа: хватит безумств на сегодня. Еще непонятно – получится ли перерезать им глотки. Получится ли это вообще у кого-нибудь. И всем разом глотки уж точно не перережешь. А остальные – как только проснутся, двинутся на Олимп.

Мстить плесени – насмерть.

– Ты успел увидеть – чем они бьют?

– Вообще ничего особенно не успел. Собираешься проверить, царица моя?

Качнуть головой – не хотелось бы. И вообще – давай уже… тише.

За скалами, по осыпям и мягкому пеплу. Между костей животных, смертных… может, и богов. Тихо… тихо…

– Вот.

Трава кажется знакомой: продолговатые, темные листья. Горьковатый аромат. Только пальцы Коры стискивают запястье все сильнее. Девочка шагает в траву, оставляя их с Аресом видимыми – и ее пальцы перебирают, колышут стебли.

– Постойте, это же не то, не то…

Прожилки листьев горят не серебром – багрецом.

– Не то место, – бормочет и Арес. – То было к северу, вон там.

– Взгляну, – шепчет Афина и под прикрытием скал пробирается на север.

Воздух скрипит на зубах, давит грудь, сыплется внутрь прогорклым пеплом.

Смотреть не на что – на севере выпаленная земля. Остатки стеблей разлеглись между трещин на почве, из которой выпили все соки. Земля отдала что могла. Растения тоже.

Теперь вернуться туда, где Кора бродит по колено в «не-тех» цветах – если не те, почему из Земля вообще вырастила?

– Поздно, сжали урожай. Может, конечно, еще не выпили, сложили где-нибудь…

Осмотреть котлы? Подойти к кострам? Это значит – нужно близко, совсем близко… Арес качает головой, в запальчивости открывает рот: не позволю.

– Ты после раны, – шепчет в ответ она. – Будь здесь. Защищай её.

Кора-Персефона мимоходом сует ей в руки отцовский шлем. Без страха отдает невидимость, усмехается взрослой, безразличной усмешкой – кого другого защищайте… Потом отворачивается. Бормочет что-то траве – или спрашивает у нее? Афина Мудрая принимает шлем и становится – Афиной Невидимкой.

Сандалии почти не оставляют следов на легком, сыпучем пепле. Храп Гигантов валит с ног, еще сильнее валит с ног вонь: сладковатый запах падали, смрад немытых тел, запах чего-то горелого – нарастают с каждым шагом. В огромном костре валяются части целых деревьев, куски плоти – вот торчит копыто сатира, а вот нежное предплечье нимфы…

«Мать-Гея, – шевелятся губы. – Что ты сделала, что ты сделала?!»

Перевернут котел – душистый отвар со знакомым запахом утекает в землю, последние капли. Наваливается дремота: ну, конечно, там же Гипнос в воздухе – и на плечи будто падает остров Флегры. Вздор – я выдержу, выдер…

Плывут косматые тела, запрокинутые шеи искусно подставляются под меч – нет, нельзя, теперь уже правда, их не возьмет простой удар, теперь уже – только знания. Соберись, Мудрая. Смотри, Мудрая. Вглядывайся в лица, тела, оружие. Пытайся понять – чем бьют?

Перебирай, будто отточенные клинки в оружейной.

Они и есть отточенные клинки. Серпы, которым предстоит сжать бессмертных: неуязвимые, неотвратимые, порожденные плодоносностью Земли… и Тартаром.