И мальчишка уходит, обтекает – неуловимый, как ветер, у которого учился, как птицы, как море…

Клацнули клыки – неподалеку от носа. Показалось даже – вылеплены из тьмы. Будто сами Темные Области ожили, смотрят горящими точками глаз, кидаются, глухо ворча…

За ветром, за морей, за солнцем… за невидимкой.

Я – Аид-лучник, сын Крона, выросший на Крите. Судьба своего отца. Нелюбимый сын любимой матери. Лжец, мудрец и странник.

Ты не удержишь меня, тьма, которая решила, что она – пес. Хочешь – солгу тебе, что я это ты? Среди моих учителей была и Ата. Могу ударить мечом – здесь они зачем-то звенят под ногами. Кто только рассыпал, по Темным-то областям?

Но рука тянется за другим, тянется – чтобы взять привычное, выкованное по мне…

Мы играем в догонялки – я и темная туша. Вспыхивают багровые точки – то там, то здесь, сколько там голов у этой твари, или она просто повсюду? Кружится вместе со мной. Выглядывает из-за валуна, возле которого лежит холм, выскакивает из ямы, окруженной языками пламени… или там только что не было ямы? Наскакивает, пытается рвануть клыками, потом настороженно кружит опять.

Всё сверлит взглядом, почему-то даже кажется – знакомым. Настороженным, тяжким взглядом, норовящим придавить плечи не хуже, чем валун. Кого видит? Безоружного воина, озирающегося во тьме? Мальчишку с Крита, только подросшего немного? Юношу, губы которого вот-вот шепнут: «Ты хотел меня видеть…»

Воин приник к скалам – обломкам каменного крошева. Мальчишка застыл, каверзно усмехаясь. Стоит юноша – лакомая добыча. Ни брони, ни шлема, ни оружия. Только лицо чуть белеет – окружено мраком волос.

И пальцы тянутся – за привычным средством: не мечом, не луком…

За приказом.

И прыгнувший пес получает по зубам. Не мечом, не луком.

Куском собственной вотчины, услужливо выросшим из земли. Было ровное поле – стало колонной, в которое сын Тифона с хрустом въехал мордой. Рыкнул, мотнул головой – и чуть успел ее отдернуть от рванувшегося из-под земли толстого шипа.

На Темных Областях настала весна: черная, выжженная земля процвела местными растениями. Острыми обломками, вершинами пик, листьями копий. Засеребрилась цепями и шипами, обильно украсилась бутонами огненных ям, выпустила из себя тучу ядовитых скорпионов.

Словом, щенку гулять и радоваться. Отродье Тифона и Ехидны, кажется, оценило: прошагало по скорпионам, смяло пики, вихрем пронеслось, разрывая цепи, наподдало лапой по горящим углям – те взвились с воздух тучей искр.

Потом точки приблизились. Мигом – без звука. И показалось – я все-таки сумел его рассмотреть: угольно-черный пес стоял напротив, иронично ощерившись и покачивая головой, как бы говоря: «Ну, и кавардак же ты тут навел, невидимка».

Тихо фыркнул.

Ткнулся сухим, горячим носом в ладонь – сгустком мрака и тьмы. Втянул в себя лепёшки, будто – в водоворот.

Пропал.

Темные Области ложились под ноги мягче родного Крита – угодливая бесконечная свалка, готовая на все – только прикажи…

Трёхтелая ждала на тропе.

Поворачивала в пальцах темный флакон из вулканического стекла.

Смотрела задумчиво – не таинственно.

– Зачем он тебе? – спросила, когда я протянул руку.

– Я говорил, что собираюсь лгать – разве ты не услышала меня, Трехтелая?

– Ты говорил внятно, Кронид. Я расслышала. Зачем тебе мое варево? Разве не можешь ты лгать без него? Не можешь приказать – чтобы они поверили?

– У меня нет зелий, Трехтелая. Колдовских трав и заклятий. У меня нет даже – колдовских сил, как у тебя.

– У тебя есть право, Кронид. Иногда оно бывает важнее любых сил.

К чему ты сказала это, Трехтелая? Почему не торопишься передать флакон? Что ищешь за моими плечами, на Темных Областях?!

Какое право у меня есть?

Передала все же – я почувствовал холодную тяжесть в ладони. Кивнул на прощание, зашагал прочь по узкой тропе, омываемой ароматом асфоделей.

Взошел на утес, с которого так хорошо виден был подземный мир. И окинул его взглядом – черно-огненную чашу, исполосованную реками. Тоскливый дворец на острове, ощерившаяся пасть Тартара, и вязкость стигийских болот, и фигура с тремя телами замерла на распутье – богиня перекрестков в своей стихии.

И подполз, жмется к ее ногам трехголовый пес… так у Цербера три головы?! Ах да, еще и дракон из задницы? Так а с кем же я тогда… кого же я тогда…

Пожал плечами – шагнул к себе, на Олимп, обратно.

Мало ли голодных псов в подземном мире?

* * *

Кнут распевал вовсю – звонко, радостно. Так, небось, птицы не поют. Должен был – торжественно и сурово, а вот, попался какой-то голосистый, не постигаю – откуда его Эвклей откопал.

Голос кнута – на фоне гробовой тишины и редких стонов – казался неуместно легкомысленным. Кнут забыл, что нынче казнь.

Остальные помнили.

Солнце слепило глаза – вцеплялось когтями, тоже хотело кого-нибудь казнить. Нотт-озорник подхватывал песню кнута – и разносил по внутреннему двору, от бога к богу, от нимфы к нимфе…

В песне было – о том, как нельзя изменять Владыкам.

– Хорошо, что Афина не пришла, – сказал я тихо. Гера, застывшая по правую сторону от меня, вздохнула что-то почти неслышно. Она была в моём шлеме – незрима. И, кажется, опасалась, что меня или ее все же услышат.

Я был уверен – что не услышат, а услышат – додумают что-нибудь за нее и меня. Зелье Гекаты разило без промаха. Я просто позвал их «освежиться перед неприятным зрелищем» – тех, кто хотел увидеть казнь. Слуги разнесли нектар и амброзию. Другие слуги вывели во двор подобие Геры – можно было взять любую служанку, а после сбыть в подземный мир… Но я сделал проще: накинул облик царицы на одну из овец Нефелы И бывшее облако обреченно проплыло к месту казни, и на его (ее?) спине вскоре заблестел поддельный ихор.

– Думаешь, на нее не подействовало бы зелье? – тихо спросила Гера. – На Афину.

– Уверен.

Из тех, кто умеет видеть – здесь никого, это радует. Гестия где-то в лесах, она все последнее время старается не проводить во дворце. Стикс убыла в подземный мир – оставила за себя сынков, бичевать якобы царицу. Ни Фемиды, ни Япета…

Вроде бы – полный двор набился, а опасаться некого. Нет даже Ареса – видать, еще не донесли о моей беспримерной жестокости. Ну, зная сынка – он вылезет, когда не надо, и устроит отцу неожиданность.

Боги, божки, музы… Артемида с нахмуренными бровями и без брата. Гермес. Деметра – она прибыла утром и всё пыталась рыдать и просить за сестру, голосила так, что чуть игру мне не испортила. Зевс – ну, куда ж без братика. Смотрит задумчиво – то ли фигуру Геры оценивает, то ли прикидывает, что иногда бывает за измены.

Удар – стон, удар – стон… брызжет на плиты подобие ихора. Напевает кнут. Позванивают цепи, которыми прикована овца Нефелы в облике царицы. Наковальни на ногах болтаются.

И глаза – не меньше сотни – прикованы к наковальням, к исхлестанной спине, к развившимся волосам… И у всех – у брата, у Деметры, у мелких божков… у всех затуманены тем, что им хочется видеть. То, что я подсказал – увидеть им.

И мне не хочется знать – мог ли я им просто приказать. Махнуть рукой, указать – вон там Геру бичуют, узрите! Описать в нескольких словах подробности: вот так она кричит, так изгибается, такие-то рубцы оставляет кнут…

Не хочется знать – потому что знаю.

Понимаю, о каком праве говорила Трехтелая там, в подземном мире.

– Что мне делать теперь? – спросила Гера, когда ее подобие проплыло под охраной обратно – в свои покои. На плитах внутреннего двора поблескивали брызги фальшивого ихора. Шептались зрители – я только что приказал Гере не показываться мне на глаза. Деметра на цыпочки приподнялась – сейчас побежит утешать сестру…

– Что хочешь. Пойди в свои покои – поплачься Деметре, когда она явится с объятиями. Расскажи о своей боли Афродите, когда за Деметрой явится и она. Пошли кого-нибудь к этому своему… Ифиту. Предупредить, чтобы не наделал глупостей. Надавай мудрых советов Аресу, когда он явится пророчество исполнять.