– Так ведь если учесть, что она туда в сопровождении Жестокосердного таскалась – может, и впрямь – красотища…

– Что я пропустила? Гестия – и в сопровождении Железнокрылого?

– Ой, да там такая история…

Нет там истории. Вернее, есть, но я ее знаю – вездесущему Владыке положено. Действительно, брат Гипноса выбирается к кострам Гестии. Ничего себе особенного не позволяет, да и выбирается раз в год, не чаще.

Все это уже и странным чем-то перестали считать: сестренке дай волю – она бы к себе половину подземного царства приклеила. После ее визита в подземный мир к ее кострам еще долго приползали подземные. «Греться!» – ликующе поясняла Гестия. На Олимпе она бывала редко, говорила что-то о том, что в золотых очагах огонь не живет… я делал вид, что не понимаю. Зато она подолгу пропадала здесь, на Элевсине. И сейчас вот среди пирующих – рассказывает, какой убор они с Афиной выткали для юной Коры.

Впрочем, уже время. Пик солнечного дня прошел, и золото льётся на лужайку у Парнаса, не обжигая травы – Гелиос направляет бег своей квадриги к закату. Пронзительным румянцем покрываются небесные овцы – облака Нефелы. Арес бросил на Афину последний хмурый взгляд, подался во дворец будущего тестя: сейчас ему нельзя видеть невесту.

Зато будущему свёкру – можно. Вон, Зевс уже расписывает, как ему жаль, что я не увидел раньше и раньше не оценил. И вообще, почему это я не являлся на пиры, когда звали?

– Боялся, что ли? – усмехается брат и передаёт кубок с вином.

– Дела иногда бывают важнее пиров. Сам знаешь, с титанами неспокойно.

– Ну, ради такой красоты мог бы и выбраться. А то сговаривали – и то вслепую. Я-то думал – сам явишься… сравнишь, выберешь наследнику – чтобы красотой… гм, равна Афродите… Да и себе – вторую дочь… Но ты прислал Геру!

– В этом я доверяю выбору жены, брат.

Зевс только хмыкнул. Смерил взглядом Геру («Такой жене – почему не доверять!»). Потом махнул туда, где на зелёной лужайке уже сходились плясуньи, где шли пока еще в неспешном танце Афина-дочка, и сестренка-Гестия, и Артемида Зевса, и…

Кажется, меня еще догнал крик, стон, вопль из-за плеч: «Не смотри, невидимка-а-а-а…» Догнал поздно: я уже взглянул.

Уже смотрел – не в силах отвести взгляд. На свою будущую невестку.

Я ли?

Нет, это не я.

* * *

Нет, это не я. Не Аид Громовержец, Владыка Олимпа. Не Эгидодержец, Гостеприимец, Щедрый Дарами, Справедливый и Мудрый. Не хозяин Золотого Века, у которого всё началось правильно.

Прикажу ногам – они не двинутся: вросли в землю. Не дрогнет спина: срослась с троном. И руки не поднимут кубок: висят плетью.

И глаза отказываются моргать: они не видят больше мира.

Нет больше мира.

Есть она, танцующая на зеленой лужайке.

Есть я, оглохший, ослепший, как… никогда: лучнику нельзя слепнуть, ему нужно точно видеть цель. Онемевший и забывший дышать: зачем тратить принадлежащий ей воздух? В один миг лишившийся всего, чего добивался – годами, за что боролся – годами…

Правления. Величия. Трона. Всего.

Хтония нет на моей голове, но я невидим, потому что меня нет больше.

И у меня больше ничего нет. Потому что у меня нет ее.

Золото трона, на который мне пришлось сесть на пиру, ласкается к пальцам – будто хочет утешить, касается плеч – словно стремится удержать от непоправимого. Прости меня, родное золото, я понимаю, что ты хочешь помочь…

Но непоправимое свершилось. Я гляжу на дочь Деметры и Зевса, свою будущую невестку, и чувствую, как стрела, которую никто не посмел бы спустить с тетивы – как она не спеша отравляет своим ядом все мое существо, и меня больше нет.

Есть – ее взлетающие в воздух в танце кудри, сияющие медью. Зелень взгляда, которым она ласкает травы – менее зеленые, чем ее глаза. Звуки ее смеха – она тихо смеется в упоении танцем, который больше похож на полёт.

И сам этот полёт, каждое движение которого втискивает отравленную стрелу глубже в мое сердце, хотя я и так никогда не смогу ее выдернуть.

Улыбка, из-за которой Гелиос-Солнце держится подальше от этой поляны: ему с его колесницей нечего противопоставить…

И тихий звон бронзовых браслетов на ее запястьях, и нежность губ, и абрис плеч, и все то, что я нетерпеливо вбираю глазами, все то, что проникает в меня и течёт в крови и отбрасывает меня-Владыку на годы назад, превращая в черноглазого пастушка с Крита.

Я не лучник – мишень. Неудачливая мишень, не успевшая увернуться. Где-то там, позади, глохнет крик верной заплечной спутницы – теперь я понимаю, почему она с самого начала советовала не женить сына на дочери Деметры. Запоздалое, ненужное понимание – потому что мне сейчас вообще ничего не нужно, кроме нее, потому что я уже поймал грудью проклятую стрелу, потому что сейчас передо мной – тайна. Коснись – и разгадаешь. Это что-то такое простое, вроде песни о том, чтобы стоять и смотреть на нее, забыв обо всем остальном, потому что ее танец, смех, волосы – это важнее… важнее… чего?

Ответ был на подступах, я чувствовал его кожей, ощущая себя легко, как никогда, испытывая почти свободу от всего наносного, каких-то мелочей, которые я придумал сам для себя…

Потом на солнечную полянку пала тень – облачко набежало на Гелиосову колесницу, и в ушах отдался далекий голос из прошлого. Мой собственный.

– Что будет, если ты полюбишь? Если я полюблю?

Ты помнишь, кто она, Кронид? Та, которую ты сватаешь за сына. Ты помнишь, почему она улыбается тебе сейчас? Потому что ты – ее будущий свекр. Ты помнишь, что сейчас пир и дороги назад нет?

Ты помнишь, кто ты, Кронид?!

…да какая, в общем-то, разница.

Я же просто сижу на пиру у Парнаса, любуясь самым прекрасным существом, какое мне доводилось видеть – куда там Афродите с ее томными взглядами и безукоризненной улыбкой! Я никуда не собираюсь, мне и здесь довольно неплохо, и я даже не понимаю, что это так стучится ко мне в виски запоздалым гостем… какие-то стихи… строки из закона… пророчество!

Родное золото трона обожгло пальцы. Сверкнула в глазах безумная улыбка матери, похожая на улыбку отца, и отдалось внутри грохотом скорого обвала: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

И я рванулся обратно к себе, к Владыке. К обреченному правителю, который скоро окажется в Тартаре и сможет еще раз поздороваться с отцом. У которого не может быть любви.

Да и всего остального тоже.

Выдохнул. Опустил глаза. Потом поднял.

Оказывается, они все смотрели на меня. С вопросом. Танец кончился, и теперь Владыке следовало бы что-нибудь сказать в честь знакомства с невестой. Похвалить танец. Ободрить.

Объявить, что браку быть.

Долг обрушился на плечи так, будто я пытался поднять на них Олимп.

Нестерпимо желая исчезнуть, я поднялся с трона. Вознес перед собой чашу. Убить дрожь и хрипотцу в голосе было трудно, но я не промахнулся.

– Радуйся, юная Кора! Никогда не видел я такого дивного танца. Брат мой говорил мне, что ты прекрасна, и теперь я убедился в этом сам – и то, что я вижу, стократ лучше любых слов.

Слова… слова – шелуха. Мелькнуло вдруг: почему шелуха? Откуда?! Порошат и порошат, будто легкий первый снежок на севере. Скрывают измученную землю, под которой таится источник лавы. Тронь – выплеснется огнем из груди.

– Прими же этот дар, дочь Зевса, в знак нашего знакомства и в память об этом дне!

Гера набрасывает на твои плечи покрывало, которое они с Афиной ткали и вышивали вместе. На покрывале цветут червонным золотом неведомые цветы, и твои кудри загораются еще ярче.

– Радуйся, о великий Владыка. И я слышала многое о тебе и всегда мечтала тебя увидеть. Благодарю за твой дар – он прекрасен.

Прекрасна – ты. В свадебном покрывале, которое я сам тебе преподнес и которое почему-то не успел испепелить – а надо бы. Жаль, этот миг, когда мы стоим напротив друг друга, слишком короток, Кора – и я не успеваю как следует заглянуть тебе в глаза. Что там? Рассказы о великом Владыке, хозяине Золотого Века – на такого и посмотреть-то боязно? Бесконечные внушения Деметры: «Это же Климен Олимпийский, дочка, только не выкини что-нибудь, в своем духе!» Бестревожные дни на Элевсине, заполненные играми с нимфами и собиранием цветов, и осторожные вопросы: «А этот… ну, старший брат… он какой, очень строгий?»