– Где?! Где?!

Где Климен Милосердный и Мудрый? Вот уж не знаю. Наверное, исчез. Стал Аидом-невидимкой.

Где те, кто начал всё это ночью?

Конечно, там, где стоит золотой трон правителя Олимпа. Они ведь уверены, что, если поместить на трон своё седалище – станешь Владыкой.

Думают, так куются настоящие цари.

Куреты – те самые, которые когда-то хранили меня на Крите – лежат в крови у дверей моего тронного зала. К ним уже явился этот младший сын Нюкты, который мнит себя таким хорошим воином. Жаль – явился и тут же ушёл, получил бы от меня стрелу до того, как успел бы сказать, насколько я бездарно дерусь.

Я не дерусь.

Я – не промахиваюсь.

У дверей зала они приготовили ещё одну сеть. Я проскальзываю под ней, падаю, выпускаю стрелу ещё дважды – по тем, кто держит сеть, по двум шестируким великанам. Потом не промахиваюсь ещё и ещё – по всем, кто стоит в зале, переступая и уходя за троны, огибая сети, которые могут поймать меня, будто драгоценную рыбу…

Тетива звенит и звенит, и от моей стрелы не спасают щиты.

Выживают те, кто падает на колени. Кто стонет, и молит, и вопит: «Пощади, Владыка… Повелевай, Владыка…»

И я слышу в их голосе правдивый страх – и правдивое желание повиноваться.

Тогда я снимаю шлем – всё еще скрываясь за колонной зала. Испаряю его из руки. Иду, на ходу облекаясь в хитон – совсем забыл об одежде. Эта – не праздничная, царская, а пастуший хитон, короткий.

Я ступаю по полу моего тронного зала босыми ногами. На мне нет царского обруча, и волосы встрёпаны.

В опущенной руке – немыслимо потёртый лук.

Почему же вы отступаете и боитесь смотреть на меня, заговорщики?!

Вот ваш командир – расселся на золотом престоле. На тёплом троне, который мне пришлось греть пятьдесят лет. Сидит и смотрит. Сглатывает.

Он, ведь, наверное, царь Олимпа – раз он на троне-то?!

Тавмант, сын Понта. Могучий, грозный, сереброволосый, в руке – тяжёлое копье.

Почему же он его не метает? Или считает, что копьё не тратят на пастухов-лучников?

Не боится же он, в самом деле. Крон, помнится, не испугался такого пастушка. Хотя у Крона пастушок был юнее.

Или, может быть, Тавмант, сын Понта, вдруг осознал, что занял чужое место и его сейчас попросят подвинуться?

Потому что он не просто не царь. Он тут даже не главный заговорщик.

– Кто? – тихо спросил я, останавливаясь в середине зала. Он сидел неподвижно. Молчал. Вздрагивал губами. Смотрел на то, что было за моей спиной: тела тех, кто дерзнул и преклонившие колени – те, кто уже не дерзнёт никогда, одного раза хватило.

Губы силились выговорить и не могли – ложное «это я».

Царям не лгут.

Даже взглядом.

Я увидел их в его глазах. Два образа. Двоих заговорщиков – неожиданного и ожидаемого. Явного и тайного.

Кивнул.

Поднял лук, плавно оттягивая тетиву, свивая в первый раз за ночь настоящую стрелу – из усталости, и крови тех, кто лежит за мной, и холодного раздражения настоящего Владыки.

Я не промахнулся.

Тавмант, сын Понта, не охнув, стёк с золотого трона. Слегка запачкал ихором, отчего тот ещё больше просиял.

Подмигнул даже, кажется. Мол – как мы их, да?

Ага, кивнул я в ответ. Увидимся завтра.

Повернулся к горе-заговорщикам, которые так и стояли на коленях, не смея взглянуть.

– Можете смотреть, – может, и могут, но не решаются. – Этого вместе с остальными телами – во двор. Оповестить остальных, что всё кончилось. Сделаете так, чтобы другие остановились – вспомню, что меня назвали Милосердным.

Кончилось всё довольно быстро.

Может, заговорщики бывшие постарались – объявлять о конце заговора они понеслись на редкость шустро. Может, это был мой лук.

Или мои сторонники – те из них, которые успели схватиться за оружие, сражались отчаянно.

Некоторые, правда, не успели.

Тела после сносили во внутренний двор – все, только раскладывали по разным концам, как я распорядился. Во дворе я нашёл Афину: с царапиной на щеке, щит во вмятинах, пеплос подран, по руке сбегает струйка ихора.

– Сильно? – спросил я. Дочь усмехнулась, махнула рукой: глупости. Коварная прядь весело запрыгала по разрумянившейся щеке, ускакала на нос.

Афродита рыдала неподалёку, заламывая руки: Пеннорождённую почти что успели умыкнуть из дворца, копьё Афины остановило похитителей, когда они уже грузили добычу на колесницу.

– Гестия…?

– С ранеными, там ещё Пэон и Фемида, – отозвалась дочка.

– Ты вообще тут как оказалась?

– Ну, во-первых, десяток они направили в мой дворец… а во-вторых, Гера орала так, что и до меня долетело.

Гера вышла во двор, постояла, махнула – мол, жива, цела, ты как? Махнул в ответ.

Прошёл вдоль рядов, перешагивая через ручейки разноцветной крови: нимфы, сатиры, кентавры, полубоги, лапифы… богатая жатва для младшего сына Нюкты.

Разнообразная.

Посреди мёртвых, с краю двора, растянулась Амалфея. Огромная, совсем седая, в тёмной крови. Рог обломан – торчит в боку вон у того лапифа, на другой стороне.

Бока чуть-чуть вздымаются – волнуются, как море в штиль.

В последние годы старость брала своё: коза была долгожительницей, но не бессмертной. Ходила всё медленнее, видела и слышала всё хуже, и амброзия не помогала старой кормилице. Вот и жила она в почёте в прекрасном стойле, где вдоволь было любой еды, на выбор, где под хорошее настроение можно было погонять рогами приставленных слуг (те ходили, потирая бока и подумывая: когда ж околеет «зверюга жуткая»?). А тут, видно, в козе пробудилась боевая юность – вот она сорвалась с привязи (на шее привычно болтается обрывок веревки), понеслась во двор – слепо, защищать выкормыша…

Успела убить двоих и потоптать третьего – копье которого, обломившись, застряло у неё в боку.

– Защитила, – сказал я тихо, поглаживая козу между рогов. Амалфея слабо мекнула: «Ме-есть?» – потянулась зажевать мой хитон – мол, я тебе ещё покажу!

Не дотянулась. Отправилась, наверное, куда-то на козьи асфоделевые поля: гонять пугливых зверей, жевать душистое сено, зловредно топтать цветы.

Оставила пастуший хитон нетронутым – да и зачем теперь пастуший хитон?

У пастушка-невидимки была коза когда-то.

Теперь вот есть трон.

Я распрямился – и багряный гиматий пал на плечи, привычно закутал алым. Дочь стояла рядом – ждала. Смотрела вопросительно.

– Литос? – так она называла меня только когда дело было плохо. Почти не называла. – Кто начал это? Ты остановил их?

– Остановлю, – сказал я тихо. Будь моей вестницей… дочь.

Эос-Заря шагнула в небо – подкрасила его багряным, в тон гиматию. Пролила золотые краски на двор – в тон веку.

Золотому Веку. Веку без войн и заговоров.

* * *

– Зачем? – спросил я.

У Посейдона я «зачем» не спрашивал. С ним как раз всё было ясно. Ясно было даже – почему он не полез в эту кашу сам.

Видно, проверял. Или понимал, что даже двузубец может не выстоять против лука Урана. Потому он просто выделил заговорщикам самую исполнительную часть своей свиты.

Решение тоже было ясным – с самого начала.

– Убирайся в свою вотчину, – было сказано Посейдону устами Афины. – Убирайся сейчас. Полстолетия тебе запрещено появляться на поверхности. Потом я решу.

Средний, конечно, расхохотался: «Девочка, ты в уме или нет?!» Смеялся до тех пор, пока понял, кто говорит с ним через Афину. Потом заявил, что и так собирался в подземный мир. Что его дворец уже достроен. Что всё готово.

Надо думать, заговор – это был такой маленький прощальный привет.

Но у второго – у этого – я спросил. Спросил не то, что должен был. Спросил при всех: в зале была Гера, Афина, и Пэон, и Зевс, и Гестия с Деметрой, да и второстепенные божки тоже.

Гефест дрожал и всё порывался сказать что-то.

Он молчал.

И в голубых глазах его тлело фанатичное пламя: так нужно.

Прометей Провидящий не склонился, когда его привели. Не сказал, почему сковал сетки, которые могли бы удержать Кронида. Не назвал никого из подельников.