«Ты чудовище, Аид, – ударило синевой из глаз. – Спроси у самого себя – кого ты любил, хоть когда-то?»

Мать. Наверное. Когда-то.

– Судьба прихотлива, – проговорил я, не обращая внимания на тихое хихиканье из-за плеч. – Кто знает. Что будет, если вдруг ты полюбишь? Если я полюблю?

Она опять хмыкнула. На этот раз – ухитрилась запихнуть в этот звук пропасть сомнения. Мол, с Атой в обман играй, а со мной…

– Останусь тебе верна. Долг превыше всего. Очаг превыше всего. Для меня… от тебя я такого ждать не стану. Если вдруг ты… воспылаешь – я уйду с Олимпа. Расторгну наш союз, если вдруг ты решишь последовать за стихией Афродиты и жениться на той, в кого влюбишься. Объявлю, что ты свободен. Об одном прошу – если вдруг соберешься бегать по любовницам – не бери их на Олимп, не дари бессмертия. Позора я не потерплю.

– Не собираюсь, – сказал я. – Царю не к лицу.

Потом мы еще молчали, глядя как Амалфея и Эвклей решают возобновить прерванное выяснение – кто тут у пещеры хозяин. Выясняли бурно, с переворачиванием котелка, прыжками через котел, воплями. Эвклея коза все-таки отогнала, подошла победительницей. Ткнулась лбом в колени Гере – признала хранительницу очага.

Предательница.

Ох, и пара из нас будет – вообразить страшно.

– Так что тебе нужно? – нарушила молчание Гера. Уверенно. Громко. На правах союзницы.

Я почесал нос. Покосился на овец Нефелы – облака лениво гуляли по небесному пастбищу.

– У тебя, случайно, нет чудовища?

– Какого?

– Лишнего. Которого не жалко. И желательно, чтобы еще – могучее и жуткое. А?

– А тебе оно нужно?

Качнул головой. О-о, как оно мне нужно. Нужно до того – хоть к бабушке иди, проси, чтобы она родила что-нибудь. Только ведь потом бабушка обидится – когда увидит, что с чудовищем случилось.

Нужно до того, что я на тебе прямо сейчас жениться готов, сестренка. Если вдруг у тебя есть какое-нибудь чудовище.

– Состязание, – тихо сказала Гера. – Зрители на трибунах. Бойцы. И вдруг…

«Вдруг появляется беда. Многоглавая – хотелось бы – могучая беда, которая идет править. Идет… побеждать. Беда, с которой не справиться никому из победителей. Которую не одолеть – даже если вдруг состязающиеся заключат союз. И тогда…»

– Тогда появится царь. Который одолеет общую беду. Спасёт всех. Который станет победителем, не участвуя в соревновании и…

«…и против которого никто не осмелится поднять голос. Которого полюбят глупцы. Против которого промолчат те, кто умнее. Царь для всех».

Только вот оказывается – чудовище не так-то просто откуда-то взять.

– Не взять, – отозвалась она тихо. – Но можно ведь вырастить… Ты знаешь гору Арим? Драконы устраивают свои гнезда на ее склонах. Закапывают в камень, хоронят в почву – и гора рожает их из камня, из почвы… говорят – если на склон Арима посадить трость – она прорастет.

– Драконье яйцо? – переспросил я. – Понадобится что-нибудь покрепче. Кровь подземных чудовищ или…

– Кровь того, кто один раз был уже побежден и внушает страх всем, – кивнула сестра.– Только вот у кого могла сохраниться кровь Крона, повелителя Времени? Даже и не знаю.

И задумчиво кивнула, снимая с шеи искусно выделанный маленький сосуд.

– Что ты так смотришь, брат? Богине домашних очагов приходится быть запасливой.

Странное это чувство – когда скрепляешь собственный союз не своей кровью, а кровью отца, сброшенного тобой в Тартар.

И еще вопрос, какой из союзов будет нерушимее.

* * *

– Не повезло, брат! – улыбается Эпиметей. – А я-то думал, ты и участвовать не будешь.

Прометей в ответ хмурится, смотрит строго голубыми, полными жалости ко всему глазами. Прижимает тряпицу к боку, в который угодило копье.

Голос Провидящего тих, но ясен.

– Скажи мне, кто не участвует. Скажи, кто не участвует… в этом.

И кивком указывает на арену, где Зевс как раз одолевает нового противника – великана с Запада.

Арена велика – можно удаль и на колесницах показать, и в беге развернуться. Только вот никто не хочет похвалиться прытью. Вызывают противников соревноваться на копьях, драться на мечах, на кулаках, бороться, метать диски…

Заменяют войну – все против всех.

Титаны против богов. Боги против великанов. Великаны против лапифов. Лапифы против людей Золотого века. Люди Золотого века против титанов…

Все – против.

Все – за одно.

За трон Олимпа, будь он неладен.

Состязание бурлит не один год, побежденных глотает забвение, победителей славят в песнях, и круг сужается – к сегодняшнему бою остались закаленные, удачливые бойцы, хорошо знающие друг друга.

Сторукий Эгион и Эпаф – герой Золотого Века – сплелись в борьбе, схватились не на шутку, тела блестят от пота и масла – за Олимп!

Кронид Посейдон и титан Бий схватываются на копьях – яростно, так, что дрожит арена.

Царь Лапифов Гиперант и вождь людей Золотого века Атлет – пробуют друг друга на мечах.

Кронид Зевс и титан Иксион – бросают вызов друг другу в кулачном поединке.

Осталось не так много, и все сильнее дрожь предвкушения – кто?!

Эпиметей бросает вызов Посейдону – гонки на колесницах – и побежден, но не огорчен, потому что показал себя как следует. Машет Плеядам, рассевшимся на трибунам, машет брату – Атланту. Шепчет Прометею: «Как думаешь, она заметила?»

Прометей щурится на удобную трибуну, где возлегла с кистью винограда красавица Афродита – окруженная юными нимфочками и юными же почитателями. Пожимает плечами – честный до конца. Прометея волнует не Афродита, не бои, не Состязание.

Предчувствие пропитало воздух – только слепец бы не увидел, глухой не услышал бы.

Предчувствие вкралось на арену, где все чаще повторяются одни и те же имена.

Влезло на трибуны, где сидят жены, сестры, дочери тех, кто решил попытать себя в битве за трон. Мечется среди слуг и рабов, которые торопливо готовят освежающие напитки, разносят чаши, двигают опахала, предлагают фрукты, подготавливают пиры – пиры обязательно будут вечером, после дня состязаний, чтобы соперники могли примириться друг с другом за чашами медового вина.

У певцов, которые восхваляют славные поединки, – хриплые голоса и дребезжащие струны кифар – на струны налипло предчувствие, оно же залезло в глотку.

Предчувствие допрыгнуло даже до судейской трибуны – Нерей слишком нервно завивает седую бороду, вещий Япет мрачен, Хирон не смотрит на поединки, Стикс задумчива и даже не поглядывает на сына – Кратоса, хотя он тоже участвует… Фемида Правосудная печальна и разговаривает лишь с Афиной – дочерью Метиды, которой позволили сидеть с судьями в качестве чести: все же придумала состязание…

Состязание, которое никому не нужно – ни судьям, ни зрителям, ни самим состязающимся.

Все устали – когда все против всех.

Истрепались, измотались за годы в поединках. Наелись по горло благородством противников и честностью судей. Некоторые шепчут – лучше бы уж война…

Прометей усмехается горько и думает, что война не лучше.

И что предчувствие не зря разлито в воздухе.

Все кончится в эти дни.

Быть битве между Кронидами!

Кто обронил это с утра – непонятно. Говорили – какая-то безумная тварь из подземного мира. Кривляющаяся, мерзкая девчонка. А все поверили, подхватили, шумят, ждут – исступлённо…

Вечером на пиру чаши бросают, не допив. Песни до конца Песни до конца не дослушивают. Скорее, скорее, скорее – быть бою!

Между Кронидом Зевсом и Кронидом Посейдоном.

Ни один, ни другой не знали поражений. Оба повергают оставшихся противников с легкостью: Кратос побежден Зевсом в кулачном бою, Эгион – в бою на копьях. Посейдон одолел Дрианта, Астрея, кого-то подземного – тот отказался называть имя…

Братья идут друг другу навстречу, побеждая по пути – словно обниматься собираются.

Вот только они собираются не обниматься.

– Ну что, подеремся?!

Зевс смеется, показывая белоснежные зубы. Машет зардевшейся Деметре. Машет Гере – та в ответ только хмыкает. А Гестия тоже начинает махать.