Слишком много слов, а слова — шелуха, глазами всегда вернее… со словами легко обмануться.

Но и из глаз Персефоны смотрело все то же: «Ни шанса» — слова, холоднее его клинка.

— Почему ты так смотришь, Убийца? Разве ты еще не понял? Или ты думаешь — я хочу для моей единственной дочки твоей судьбы?! Вечно быть одинокой? Ненавидимой! Отвергнутой даже в подземном мире! Чудовище, отбирающее жизни, равно отвратительное богам и смертным… клянись мне! Клянись мне Стиксом, Танат! Клянись, что будешь биться с ней в полную силу!

— Ты не знаешь, о чем просишь, — выплюнул он и только тут понял, что не собирался сражаться по-настоящему: вышибить меч, отправить дурочку-царевну рыдать в ее покои, потом взять ее на кровавые оргии Ареса, ткнуть носом в кишки, дать наслушаться хрипов и мольб, и проклятий матерей в разоренных городах. Может, даже дать в руки клинок — над какой-нибудь девчонкой, белобрысой и испуганной. Чтобы громко визжала, как те дети на Коркире — под лезвием…

— Убийца, молю тебя…

Соскользнув на колени, Персефона взяла его за руку, намереваясь прижаться к ней губами. Танат поспешно выдернул руку, почувствовав на коже ожог от горячих слез.

— И ты возьмешь на себя вину за увечья дочери, царица? Видела ли ты следы от моего клинка на бессмертных?

— Видела, — безучастно кивнула она, не поднимаясь с колен, и он запоздало понял: должна была видеть, плечи и руки ее мужа густо испещрены этими зарубками — на память, знаки ученичества, в первые годы учения Танат лепил эти метки густо, пока не понял, что они не заживают, потом стал осторожнее, да и мальчишка уже набрал прыти, попасть по нему было не так-то просто…

— Пусть. Пусть шрамы. Геката и я придумаем… достанем чудодейственных снадобий, тело можно вылечить…, но это! — она вскочила и безбоязненно вцепилась в хитон на его груди.– Это клеймо навсегда! Клянись мне, Танат!

Его взгляда она тоже не боялась: норовила потопить в зеленом огне своих глаз…

— Мое клеймо останется со мной, — тихо выговорил наконец Жестокосердный. — Я буду сражаться в полную силу. Клянусь тебе Стиксом.

Уходя, он слышал, как тихий, облегченный плач за спиной заглушили соловьиные трели.

* * *

Служанки были высланы за дверь, а то крутились вокруг, набивались с сердобольными советами. «А если сбежать и выйти замуж — может, он тебя не достанет?»

Вызов, брошенный вестнику отца, пронесся по миру Зевсовой молнией, и даже Харон готов был бросить весло и мчаться отговаривать своенравную богиню.

Макария отложила бусы из коральков — подарок дядюшки Посейдона.

Харона тут только не хватало. Сейчас и без того будет…

Когда позади скрипнула дверь, она спросила весело:

— Пришла уговаривать меня, мама?

— Плохо умею уговаривать, — отозвались из-за спины.

Отец — это было прекрасно. Отец умеет читать по глазам, с отцом можно не притворяться…

Больше всего на свете в детстве Макария хотела походить на отца. Знала, что на мать и без того похожа: и легким нравом, и смехом, и любовью к танцам и веселью… И потому жадно тащила в себя отцовские знания: как прочитать по глазам, как быть своей с чудовищами, как не испытывать страха…

Аид, Владыка подземного мира, стоял, скрестив на груди руки, и хмурился.

«Зачем?» — спрашивали глаза.

— Потому что это моя стезя. Моя судьба. Я понимаю это. Слышу это…

— Слышишь…

У отца вдруг побелели губы. Он не сделал ни шага, но оказался рядом — и пальцы тисками легли вокруг плеч.

— Слышишь?! Слышишь ее?! Ты — слышишь ее… говоришь?! С… — последнее слово вышло с жутким присвистом, которого Макария раньше не слышала: — Ананкой?!

— С кем? — она смотрела в перекосившееся лицо отца с легким удивлением. — Разве можно говорить с самой Ананкой? Она ведь там, на небе, ось мира вращает…

Пальцы на плечах ослабли. Аид шагнул назад, ссутулившись, будто на плечи лег непосильный груз. Во взгляде мелькнула черная жуть давнего воспоминания.

— …нельзя, — тихо проговорил Владыка, не поднимая взгляд на дочь. — Зачем ты вызвала Убийцу?

— Потому что так не должно больше быть.

Прислонившись к стене, обитой ковром и потому теплой, он слушал, как дочь, помогая себе жестами, рассказывает о том, что смерть не должна приходить темной тенью, чтобы ее боялись. Ее должны ждать, как долгого и прекрасного сна, и встречать с улыбкой, потому что за ней — избавление от мучений и покой, и несправедливо, что к детям и праведникам является Танат: «При виде него даже Арес вздрагивает, разве можно вот так?!» Смерть должна быть нежной, легкой и ласковой, и тогда в мире станет меньше слез, и меньше будут стонать тени по дороге к Харону, и люди не будут так ненавидеть подземный мир…

— Во всех мирах нет мечника, равного Танату Жестокосердному, — заметил он, когда дочь примолкла.

Она улыбалась озорно и лукаво, склонив головку к плечу.

— Но я знаю одного. За которым Убийца не успевал. Кстати говоря, не этот ли мечник учил меня драться?

Мы платим за свои ошибки, подумал Аид. Мудрость бежит меня с годами: зачем было ее учить? Пусть бы вышивала или выращивала цветы. Но он думал, она выберет путь Афины или Артемиды, и, когда она попросила обучить ее мечному бою, не стал отказывать. Он вообще с трудом отказывал дочери.

— Опыт не на твоей стороне.

— Правда. Зато на моей стороне то, что я знаю, как он дерется. А он обо мне не знает ничего.

Она подошла, чтобы погладить его по щеке. Проследила пальчиками острые скулы, жесткую бороду…

— Отпустишь меня к моей судьбе?

Его рука поднялась в ответ, шершавая ладонь легла на девичью щечку.

Он редко позволял себе ласку. Персефона была матерью и не отходила от своей дочки, но он за все годы так ни разу и не показал, что любит дочь до боли, до ослепления, как только можно любить нежданное, единственное дитя от обожаемой женщины. Ни показал не жестом, ни взглядом своего страха: она солнечная, улыбчивая и прекрасная, она просто не может оставаться в подземелье, ее место будет — там, под солнцем, и правящий подземным миром отец станет казаться мрачным чужаком…

Но она бросила вызов Убийце — тому единственному, кто никогда не умел щадить.

— Не смотри ему в глаза, — попросил он, опуская руку. — Взгляд у него острее меча.

— А у меня на этот меч найдется щит, — пообещала она и засмеялась.

Будто озорные колокольчики брызнули.

* * *

Она смотрела ему в глаза.

Своими — черными, улыбающимися. Не пугаясь железной отточенности его взгляда.

Волосы она не стала собирать или заплетать — перехватила легкой белой лентой, и хитон был тем же: широким, зеленым, затканным медной нитью.

Ей бы пошла любовь, — подумал Танат неохотно. Пошли бы хороводы, ленты, корзиночки для собирания цветов. И дурак Эрот-лучник ей тоже бы был к лицу. Пусть бы носилась с ним, сея по земле всходы глупого чувства.

Но в руках девушки был вместо лука любви короткий обоюдоострый клинок. Хорошо сбалансированный, расширяющийся к середине.

И ее пальцы уверенно лежали вокруг рукояти: она держала оружие как воин.

Танат послал косой взгляд Невидимке, который устроился в золотом кресле, специально для этого вынесенном во внутренний двор. Аид не посмотрел в ответ. Придя во двор, он замедлил шаг возле Таната и спросил только: «Ты клялся Стиксом?» — и после ответного кивка занял свое место рядом с женой.

Зрители поединка набились во двор, кружили под сводом, гроздьями свисали с колонн, выглядывали из дверей, змеились с балконов, силясь — не пропустить.

— У тебя нет щита, царевна, — сказал Танат, чтобы что-то сказать.

Ее улыбка раздражала. Почти как улыбочки брата… нет, хуже. Близнец-Гипнос тоже сын Нюкты. Кроме него, Танату больше никто не смел улыбаться. Даже Трехтелая Геката, для которой ядовитая усмешка — и есть выражение лица.

— У тебя тоже, Железносердный.