Один из типов религии – воспользуемся условным названием «друид» – воспринимает разнообразие того или иного места пригодным для поклонения. Это как если бы предметы наглядной им универсальной ценности – удовольствие, любовь, работа, борьба, солидарность – заменить на флору и фауну, даже если эти понятия включают вредителей, сорняки, застойные воды, стоки и грязь. Друид четвертого уровня Золотой Пирамиды Маларкои считал человеческие представления о мире устаревшими и бесчеловечными, привнесенным в их места из чужих краев и вытеснившими то, что они почитали и ценили превыше всего.
Тамошние друиды посвятили свои жизни сохранению «природы», исключив все иные мнения.
Кто-нибудь из них мог отправиться в отдаленное место и общаться там с кроншнепом, слушать его призывные трели, становиться перед ним на колени, предлагать ему кроншнепоголовые подношения из слюны и тростника, петь ему песни кроншнеповым голосом. А если кроншнеп не уделял им внимания, то разве он был должен? Он не разделял забот друида, поскольку не знал, кто это такой. Он даже про себя не знал, что он кроншнеп. Добросовестное поклонение друида не было милостью, требующей ответа, поскольку кроншнеп пил бы кровь перворожденного ребенка этого друида, если бы это приносило ему хоть самую малую пользу, и только по той причине, что птицы этого вида не могли переваривать пищу с кровью, такого никогда не случалось.
Но друиды не относились к этому как к препятствию почитания, поскольку взаимность не являлась требованием их религии. В них и в самом деле была некая склонность к мазохизму, преобладало чувство, что их собственное тяготение к корысти – той корысти, что разделялась организмами, которые удостаивались их почитания – было чем-то постыдным, поскольку они считали себя очень сильными, но склонными ко злу, а потому высокомерными и в то же время заслуживающими наказания. Не было ли чего-то изначально эгоистичного в том, что они жертвовали своим временем в пользу мира, который в противном случае стал бы для них невыносимым? Не было ли это чем-то таким, что могут позволить себе только самые сильные и бесстрашные в надежде, что для них это не обернется смертью?
Спросите куницу или выдру, какие жертвы они принесли бы утенку. Они ни одной не назовут.
Друид видит в небе сокола и падает на колени, считая его совершенным созданием, а еще друиды запрещают сбор соколиных яиц или разбрасывание отравленных приманок, хотя сокол питается зайцами, которые нужны детям его соседей. Они думали, что великая борьба за жизнь их не касается, а их Остров белых холмов свободен от кровопролитных и бесконечных военных действий одного вида против другого, начиная с тех, кто размерами равен человеку и кончая теми, что размером не превышают крота, червя, вплоть до амебы, а там еще мельче вплоть до протеина, который пытается вытеснить другой протеин, и само условие существования изначально зависело от насилия.
А еще друиды с почтением относились к рекам и ручьям и давали им имена. Они именовали холмы и заросли кустарников, пещеры и скалы, из этого и составился Остров белых холмов. Некоторые земли – пустыни, другие – джунгли, но эта земля состояла из того, что называли друиды, и на ней они построили хенджи и круги, выложенные из камня, они пели стихи и воспевали земли, они писали хвалебные гимны своим владениям.
Они купались голышом в водах острова, бродили по его холмам, заходили в пещеры, выкопанные ими самими, и хотя это могла бы делать и скромная персона, они это делали со своим высокомерием, полагая, что это их деяние – которое было не более чем то, что делала куница или мышь-полевка там, где жила, – каким-то образом достойно того, чтобы быть замеченным. Куница не хвалит себя, когда несется по подлеску, а полевка не плачет, когда по ее вине берег реки обрушивается в глинистую воду. Если она сожрет куколку стрекозы, то потом не впадает от этого в бессонницу – она и слова-то такого не знает.
Жизнь животных коротка и предопределена всем тем, что ее предопределяет – им не свойственно расходовать энергию на грусть и чувство вины. Даже если выдра загонит лягушку – чьих головастиков и икру она поедает с удовольствием – в небытие, она и усом не шевельнет по этому поводу. Не скорбит и лягушка, поскольку она сама по себе и не ведает о таком чувстве. Искру холста открыли именно друиды, они восприняли ее как состояние – все прочие вещи понимали себя как нить в ткани мира, узор которой есть лишенный смысла свет, бесконечно повторяемый.
Остров белых холмов есть владение Госпожи Маларкои, а она знает всё, все места и всех в этих местах. Она знает, что есть различие мнений, различие верований, что каждый даже в пределах своего вида онтологически и гносеологически сам по себе. А потому она делает то, что делает, а это создание ра́ев небесных для всех тех, кто верит в вещи, совместимые друг с другом, а для тех, кто не может верить в вещи так, как верят другие, она создает уединенные ра́и, их устраивающие, напоминая только о своем требовании касательно второрожденных детей для вспоможения ее волшебству, и все с готовностью отдавали ей то, что она просила.
Для друидов, которые всегда искали собственного унижения во имя меньших братьев – божьей коровки или выдры, ручейка или лужи, трех ос, летающих вокруг подгнившего чернослива, – она приготовила место в царстве Волчьей Стаи и Белого Оленя, тех богов, которые делят царство, поскольку их интересы тесно взаимосвязаны.
Таким образом, другие царства были избавлены от присутствия друидов, и их любовь к природе перестала быть утомительной обузой на ее землях, где друиды в своем невежестве непременно притесняли бы тех, кого сочли бы неправильными, не понимая, что всё случившееся искупаемо в глазах Госпожи, а идеальный образ жизни – оставлять вещи такими, какие они есть.
Если бы все пчелы погибли, а все воды были отравлены, а все лягушки с трудом пробирались по жизни на пяти ногах, тогда как желательное число – четыре, то это ускорило бы конец пчел, и рек, и лягушек, избавило бы их от тяжких трудов. Она взяла бы их сразу же в их небесный рай, где они могли бы жить вечно в радости, поскольку она нашла для них в холсте такую итерацию времени и материи, которая более всего их устраивала, а она могла отправить их туда, где всё было для них всегда идеальным, а за это просила у них всего лишь второрожденных.
Волчья Стая обитает в одном царстве с Белым Оленем, и в изменение естественного порядка вещей день там принадлежит волкам, а ночь – Оленю, а всё потому, что Олень там старший, и он пожелал иметь для себя ночь, поскольку любит купаться в лунном свете, а ночь как раз то время, когда лунный свет в изобилии. Но что касается волков, то им тут не оставлено выбора, но их вполне устраивает день, поскольку Госпожа делает светлое время дня временем охоты, и стая наслаждается этим.
Волки рычат и прыгают, щелкают зубами и кусают, дерут когтями и рявкают, забывая обо всем на свете, и это царство полно того, на что может быть направлена их агрессия, потому Стая заключила сделку с Госпожой о том, что их царство будет заселено друидами в качестве хорошего поголовья дичи на охотничьих землях, что давало волкам прекрасное развлечение без ограничений, при этом она забирала себе всю Искру, оставшуюся в каждом растерзанном и в каждом второрожденном.
Это царство – отражение Острова белых холмов, большой его части, как и холмистые пастбищные земли и леса, горы и долины, озера, ручьи и реки, всё такое знакомое Волчьей Стае и предполагающее серьезное испытание, что делает охоту удовольствием. Эту землю Госпожа населяет мышами и крысами, кроликами и зайцами, курами и петухами, фазанами и перепелками, овцами и еще сотней других животных деликатесного вида – тритонами, жабами, птенцами самых разных птиц, лисятами, ежами, кабанчиками – и в таком количестве, что волк одним поворотом головы может набить себе пасть, как лошадь, засунувшая голову в мешок сена. Есть еще и дикие жеребцы, хотя эти появляются только с наступлением вечера, и пятерка волков из стаи забирает одного – четверо бросаются на ноги, один впивается в горло.
