Были здесь и змеи с человечьими головами, они ползали в траве, говорили друг с другом, как в том месте, куда призвали ее и остальных, вот только у этих вид был более счастливый и расслабленный.

Присси начала думать, что, если долго приглядываться, то в этом месте собрались все те, кого она уже видела, и это место было самое для них подходящее.

Видела она здесь и других существ, которых не узнавала, а поскольку она их не узнавала, то назвать их так или иначе для нее было затруднительно. Она думала о них, как о тощих свиньях, высоких собаках, женщинах-осах и чрезмерно раздражительных людях. Ни по одному из них не было похоже, что они собираются ее убить, а потому она решила спуститься к ним, потому что даже в таком месте она может запросто сломать голову, упав с высоты.

Спустившись на землю, она прошла немного вперед, потом оглянулась и увидела то, на что и рассчитывала: перед ней была королева пирамид, громада, какую можно только представить, словно гора, забравшаяся на небо, лоскутное одеяло из камней разного вида, набитых во все те зазоры, по которым она только что ползала.

Она не знала, почему тут всё было так, а не иначе, и всё выглядело таким странным, что она даже не могла обвинить себя в недогадливости, но еще более странным казалось то, что находилось наверху – другая пирамида, такая же большая, как нижняя, она балансировала своей верхушкой на верхушке первой пирамиды. Ее собрали из черного камня – гагата, или оникса, или угля, – и она закрывала собой бо́льшую часть неба за ней. То, как она стояла там, монолитная, словно наделенная правом балансировать таким вот образом, было довольно жутко и странно, но Присси уже привыкла к жутким и странным вещам, привыкла игнорировать их, а потому повернулась к пирамиде спиной и оставила пирамиду тяжело висеть там, где ее не должно было быть.

Она спустилась в поле, которое, по крайней мере, имело благосклонность оказаться у нее под ногами, там, где обычно была голая земля.

Дул мягкий теплый ветерок, создавая медленные широкие волны из травяных стебельков, идеальную желтую рябь, дававшую представление о контурах земли под ней и обнимавшую холмы.

Люди шли по траве, наслаждаясь воздухом, зацелованные солнцем, кожа у них была гладкая, осанка – красивая. Они были высокими, и, хотя лицами отличались от нее, Присси казалось, что держат они себя, как Дашини.

Высокомерно? Она не знала, годится ли это слово, но подумав, решила, что для нее оно означает нечто подходящее. Презрительно, хотя они, вероятно, заслужили это право.

Одевалась эта высокомерная толпа ничуть не кричаще. На них не было почти ничего – только комбинации, платья, шорты, словно в этих местах никогда не шел дождь и не становилось холодно.

Они не были злобными.

Какими же они тогда были?

Присси не могла сказать.

Чем ближе они подходили, тем больше возвышались над травой. С ними были дети – всякие красивые маленькие ребятишки, приблизительно одного возраста: толстенькие, худые, коротышки, высокие, светловолосые, темноволосые, шумные, застенчивые – разные. На шеях у этих детей были серебристого цвета ожерелья, сверкавшие на солнце.

Их было не меньше сотни, а в траве за ними было еще больше. Плечи у одних возвышались над травой, у других были видны только головы. Она видела лица некоторых – безмятежные и изящные, – а их сверкающие серебряные ожерелья бо́льшую часть времени создавали иллюзию звездного неба в поле, но только в том случае, если небо по ночам выдавалось желтым.

Когда они подошли поближе, Присси увидела, что они смотрят куда-то над ее головой и левее, а ее совершенно не замечают. Она была частью переднего плана сцены, а их интересовал только задний план.

Присси повернулась и увидела, на что они смотрят.

Некоторых удивляло такое большое число пирамид, висящих в воздухе. Других удивляло, что все эти пирамиды в сумме составляют одну большую пирамиду. Третьи удивлялись тому, что наверху в небе над одной большой пирамидой есть еще и другая – перевернутая пирамида, большая и черная, а часть других удивлялась при виде всего этого, поскольку они видели это раньше и думали, что оно осталось позади. Но эти удивленные люди удивились бы еще сильнее, увидев то, что увидела Присси, которая и сама удивилась.

Там, слева от нее, расположилась гигантских размеров Госпожа.

Слово «гигантских» на самом деле мало подходило для данного случая, потому что Присси считала гигантами драконов. Пирамида пирамид была гигантской, и пирамида, перевернутая вверх ногами, тоже была гигантской. Эта госпожа была исполинской. Присси не была абсолютно уверена, что «исполинский» больше, чем «гигантский», но, когда она думала про это, ей хотелось, чтобы так оно и было.

Госпожа была совершенно невероятной: сотни миль в поперечнике, сотни миль в высоту, хотя при этом она и сидела на земле, скрестив ноги.

Нижние части ее ног были выше огромной пирамиды, ее колени были еще выше, ее талия, грудь, руки, плечи – всё это находилось очень-очень высоко. Голова ее находилась так высоко, что трудно было вообразить, как она может дышать на такой высоте, где воздух, как известно, разрежен.

А еще она была совершенно голой, хотя то, как она сидела, свидетельствовало о ее огромной благопристойности, ее кожа была исписана голубыми символами, пиктограммами и иероглифами, обе свои руки она держала по одну сторону, чтобы они скрывали ее громадную грудь. Ее руки напоминали часовые стрелки, показывающие четверть десятого при том, что часовая стрелка находилась слева, а минутная – справа.

Если бы не лицо Госпожи – которое было версией лица постаревшей Дашини, вот только окружали его шипы, а не перья, они расходились в стороны, как лучи света, – Присси не узнала бы ее, потому что большинство тех, кого ты узнаешь, не упираются головой в небеса, вызывая страх своей монументальностью. Присси могла бы принять ее за какую-нибудь до глупости огромную статую, но эта статуя дышала, и ее глаза были открыты.

В одной руке – руке часовой стрелки – она держала солнце, а другую сжала в кулак, но Присси подумала, что, возможно, в этой руке Госпожа держит луну. Это напомнило ей часы с кукушкой, уведомлявшие о погоде над баром в Афанасийском Храме, месте, которое вдруг показалось ей ужасно далеким.

Люди и их детишки в серебристых ожерельях прошли мимо Присси – места, где она стояла и смотрела, выпучив глаза, на Госпожу, – а потом медленно и серьезно двинулись в сторону той по склону. Идти им предстояло миль пятьдесят, подумала Присси, а тропинка туда не особо проложена. Они вполголоса пели на ходу.

Есть одна хорошая игра, в которую играли в трущобах. Кабадди – так ее называли, хотя никто не знал, что означает это слово: то ли пятнашки, то ли салочки, но ты должен был задержать дыхание, когда наступал твой черед, и признать поражение, если делал вдох. Когда ты играл, ты должен был вполголоса говорить «кабадди», повторять снова и снова, подтверждая тем самым, что ты не дышишь. Именно это и делали люди на ходу, только произносили они не «кабадди», а что-то другое, и Присси не могла разобрать что.

Как бы то ни было, они произносили какое-то слово на ходу, и, как ни посмотри, создавалось впечатление, будто Госпожа слушает и улыбается им, что вселяло в Присси страх, поскольку ты не можешь убивать чьих-то дочерей так, чтобы люди спокойно принимали это, и, если она могла видеть этих своих высокомерных последователей, то, вероятно, видела и Присси.

Потом голова Госпожи, как голова в часах с кукушкой, вдруг повернулась, и Присси увидела новое лицо, лицо было то же самое, но с закрытыми глазами и неулыбающимся ртом. Присси солгала бы, если бы сказала, что это ни капли не взволновало ее, как мог бы выразиться Гэм, но сильнее ее взволновала бы мысль о том, что Госпожа смотрит прямо на нее.

Взрослых и детей всё это, казалось, не беспокоило: они остановились, притоптали траву под собой и вокруг и расселись группами. Они болтали, передавали друг другу фляжки с водой и пакеты с сандвичами, или что уж они там ели, – выжидали, когда вернется то, другое, лицо.