Господин, падая, повернулся, протащил себя назад, почти не заметил падения мистера Сауэрса, который торжественно перевернулся в воздухе, чтобы удариться об орнаментальную опору, не позволявшую вешалке упасть, и разломаться на части, как это случилось недавно с его женой, но при этом, невзирая ни на что, продолжая осыпать его проклятиями.

Собака всунула морду внутрь комнаты. Стены надломились и сотряслись, так что штукатурка посыпалась с них кусками, и таким образом было поругано драгоценное святилище Господина.

Некоторых собак выращивают для конкретных целей – кого-то в первую очередь учат делать стойку, кого-то прежде всего обучают поиску, других собак в первую очередь учат копать, но все собаки по своей общей природе склонны делать всё это хотя бы просто из удовольствия. Сириус, хотя он и не был копающей собакой и не подкапывался под кроличьи ходы, туннели выдр и кроличьи и лисьи норы, но всё же знал, как это делается. Засунув морду в небольшое отверстие, он затолкал туда же и подушечку передней лапы с когтем, который еще больше расширял лаз, куда он теперь мог засунуть морду еще дальше, другим когтем он расширял нору с другой стороны. Он проделывал это несколько раз, и чем больше была нора, тем быстрее, быстрее и еще быстрее он копал. Вскоре в нору уже можно было всунуть его голову, а потом и плечо, и он давил, рыл когтями и зубами, вгрызался в пространство перед ним, как это делают в земле собаки-терьеры в поисках убежища зайцев или того, что обосновалось в этой норе.

Предметом поисков Сириуса был Господин, который перебегал с места на место в безуспешных поисках чего-то до того момента, когда собака не заполнила собой чуть ли не всё пространство комнаты и могла хватать зубами столы и полки, могла вытаскивать половицы и трубы под ними, могла обрушить потолок облаками пыли, которые обездвижили маленького человечка и заставили его моргнуть.

Сириус, проталкивая себя всё глубже, тявкал, кровавый разрыв под его ребрами отозвался болью, когда нарвался на какие-то щепки. Он повернул голову, чтобы лизнуть рану, как это делают собаки, и краем глаза увидел, что Господин держит что-то – медальон в изоляторе, – услышал, как Господин издал триумфальный крик, а потом увидел, как тот исчез.

Если Господин всё же намеревался использовать Огниво, то ему требовалось пространство. Пирокластический выходец с того свете этого типа, неопробованный, непредсказуемый, произведет такое разрушение, что деяния собачьего бога покажутся мелкими шалостями, а он не хотел разрушать всё, что создал, весь путь, которым он прошел к победе над Тонтином, почти тысячелетняя работа. Он оставил защищенное царство и вернулся в реальность, в материальное место, в котором разрушения не проблема, и он проявил себя в том, что осталось от Зоологического парка.

Здания этого места были перекошены и попорчены, они вытянулись и сдвинулись за пределы их сопротивляемости разрушению в полное отклонение от нормы, удерживаясь на месте остатками волшебства, которое осуществило деформацию Горы Мордью. Животные исчезли, бежали из их предыдущего плена, и теперь Господин стоял там, где раньше была клетка тигра, решетки, как тонкие волоски, вытягивались в ночь, словно ребенок нарисовал что-то карандашом, и оно, противореча собственной тонкости, обрело прочность прежнего железа.

Себастьян опустился на опилки, отпечатки лап прежнего обитателя были деформированы, но всё же узнаваемы. Он положил медальон на землю, встал так, чтобы тот оказался между его ног, обратился к нему из этого своего положения, давая материальному царству понять, что волшебство, которое он сейчас осуществит, предназначено покончить с изоляцией того, кто находится в медальоне.

Его губы образовали первый слог заклинания, которое было трудным, но не невероятным, но звук, раздавшийся после этого, произвели не его губы.

Вместо этого зарычала белая сука, она почуяла его в тот момент, когда он вернулся в Мордью.

– Как я рада тебя видеть, Себастьян, – сказала она.

В кабинет Господина вошли семь дочерей Сириуса.

Когда хозяина дома нет на месте, в его жилище войти проще, и теперь, когда Господина не было, щенки без труда проникли внутрь.

Они разговаривали с Сириусом так, как разговаривают между собой собаки – обнюхиваясь, бегая кругами и принимая позы. Когда он лег, они подошли к нему и стали зализывать его раны – дочь огня прижгла то место, где была порвана плоть, остановила поток его божественной крови, дочь воды охладила прижженное место, натянула кожу на шрамы. Дочь горы заполнила пустоту, которую Господин образовал внутри него, а дочь ветра наполнила его легкие. Дочь света показала ему, куда он должен идти, а дочь тьмы сказала ему, что он должен будет делать, добравшись до места.

Дочь неопределяемого элемента не сделала ничего.

Те шестеро, что помогли ему, встали и подошли к тому месту, где у него была голова, каждая облизывала его зубы и пристально обнюхивала его. Одна за другой они пробрались в его пасть и по языку прошли в горло, как это сделал и Господин с той только разницей, что тот собирался его убить. Они соединились с ним, не поглощенные им, а равноправные, существующие в безопасности его излеченного живота, дарующие ему свои силы.

По мере того, как каждая входила в него, его сила увеличивалась, огонь учил его гореть, вода придавала ему силы приливной волны, гора – мощь сокрушения, ветер – возможность стать ураганом, свет и тьма, чтобы отдыхать и очищать себя.

Когда всё это было сделано, седьмая дочь дернула его за хвост. Сириус повернулся, и она показала ему, куда идти – в сторону, противоположную той, откуда явились они, назад к Горе Мордью.

Господин опустился на колени, взял медальон и попятился от белой собаки. Он не узнал эту аватару, но голос ее был ему знаком. Порция, Госпожа Маларкои.

Когда он отпрянул назад, она зарычала.

– Тебе некуда идти, Себастьян, – одно место осталось у тебя. И я хочу, чтобы ты отправился туда.

Он у себя за спиной поигрывал Огнивом, словно мог разрушить изолятор, не произнеся заклинания.

– Это всё бессмысленно, – сказала она. – Ты уже проиграл. Ты должен это понимать.

Он был привычен к таким речам из ее уст. Когда-то, в школьные времена, они играли в шахматы, и она всегда говорила людям, что через три или четыре хода будет мат. Иногда через шесть. Он слушал, как слушал и теперь, потому что она была из тех людей, которые будут настаивать, пока не получат желаемого ответа. А именно, чтобы все говорили ей, какая она восхитительная. Какая умная. Но он уже перестал быть ребенком, а шахматы – всего лишь игра.

– Одна ошибка, – продолжила она, – поместить этот медальон в изолятор, что ты держишь у себя за спиной. Теперь у тебя не будет времени освободить его, прежде чем собака возьмется за тебя.

Господин не кивнул, не покачал головой, не улыбнулся, не нахмурился. Он не сделал ничего.

– Другая ошибка в том, что ты отнесся к этому эмоционально. Тебе всегда удавалось избегать этого. До последнего времени. И надо же, что из всех людей твои эмоции распространились на Беллоуза. Ты понес утрату, Себастьян, а это ослабляет человека. Ты ведь это знаешь? Ты можешь думать, что это не так, но это поселяет в тебе смерть. – Она подбежала к нему, постучала ему лапой по груди, по клетке, где он разместил мистический орган собаки, которую она теперь послала убить его. – А когда смерть внутри тебя, Господин, какая-то твоя часть жаждет ее. – Она повернулась к нему спиной, сделала шаг от него, вдохнула, словно собираясь сказать что-то еще, но он с силой обрушил на ее голову кулак с медальоном в изоляторе, надеясь, что это сокрушит ее мозг.

Стеклянное папье-маше, камень размером с кулак, шар из чего-нибудь тяжелого – шар для игры в петанк, что-нибудь в таком роде – могут нанести какой-то ущерб, но эта собака была аватарой Госпожи Маларкои. Порция сделала себя богиней в собственном городе, обосновалась в таких глубинных царствах, что никакие силы из материального царства не могли нанести ей вреда. Там она была бессмертна, всемогуща, там она была творцом ра́ев небесных без числа. Медальон не размазал ей мозги, он укатился прочь, а она продолжила удаляться от Господина.