Возникло очарование такой сложностью, желательное для мистического органа, но Сириус его отверг, и всё потому, что холод соперничал с его интересами, а еще он думал головой и знал, что нельзя допустить, чтобы тебя снова кто-то подмял под себя. Сириус мог сам себя подмять теми излишествами, которыми его обеспечивал мистический орган, а потому он обратил свое внимание на материальное царство.
Стол был из широких тяжелых дубовых досок, но со скошенными кромками и изящно изогнутыми ножками, которые заканчивались округлой лапой с когтями. В купеческом доме был похожий стол, и Сириуса часто загоняли под него. Как и тот прежний стол, этот, казалось, был сделан для какой-то специальной цели, а вовсе не для того, чтобы на нем стоял замороженный труп. Лакировка и в самом деле помутнела и потемнела внутри кольца, которое образовалось вокруг ног трупа. К тому же он был расположен не лучшим образом: стоял не в центре, очень близко к двум краям. Более того, у покойника не было никакой опоры – рыцарские доспехи, которые украшали лестницу в доме его прежней хозяйки, не падали благодаря подпорке, представлявшей собой металлический стержень, достаточно высокий и достаточно прочный, чтобы придать отдельным предметам, из которых состоят рыцарские доспехи, форму, создающую иллюзию, будто в них облачен живой человек, стоящий сам по себе. В этом теле ничего подобного не просматривалось – впечатление создавалось такое, будто в смерти холод выполняет эту работу, заимствуя из физических процессов то, что удерживает человека в вертикальном положении.
На нем не было обуви, и его ноги посинели и покрылись пятнами, синева вен была еще заметнее, они почти почернели от остановившейся в них крови. Стопы стали плоскими, щиколотки распухли близ лодыжки и исчезали в брючинах. Ноги живого человека выглядят иначе: вены петляют по поверхности, пульсируют, туго натянутые связки заявляют о себе, и всё тело смещается, изменяя анатомию костей в ответ на требование удерживать равновесие всего тела наверху. Это тело было совершенно неподвижно, но не как мраморная статуя, которая со всей очевидностью вытесана из камня.
Если этот труп не был трупом – хотя он, несомненно, таковым и был, – то он мог быть только репрезентацией человеческого тела, высеченного из льда, а потом облаченного в человеческие одежды, но это был труп, потому что Сириус улавливал запах неспешного разложения, хотя и замедленного холодом.
Собака не придает особого значения тем частям человеческого тела, что закрыты одеждой, поскольку у собаки нет понимания того, зачем вообще существует одежда, а потому теперь он перевел взгляд на кисти рук мертвеца, на пальцы, на которых не было колец или рисунков. Но вмятины в тех местах, где прежде были кольца, остались – на всех пальцах, даже на большом. На тыльных сторонах кистей виднелись татуировки – они были разными на двух руках и представляли собой концовки рисунков, скрытых рукавами. Собака вроде Сириуса, не обученная абстрактным репрезентациям идей в виде слов и образов в виде знаков, доверилась бы расшифровке смысла знаков на этих руках и запястьях, сделанной говорящей собакой вроде Анаксимандра, но в отсутствие того они ничего не говорили Сириусу, кроме того, что были нанесены на шрамы на коже трупа, а иногда рядом с ними. На самом деле они, возможно, были конгруэнтны шрамам, словно татуировки чернили их, шрам с татуировкой являли собой единое целое, которое собака могла воспринимать как таковое, даже не ведая об их смысле.
Ногти трупа были аккуратно подстрижены, а волосы – черны и явно подровнены.
И, наконец, лицо представляло собой нечто такое, на чем Сириусу никак не удавалось сосредоточить свое внимание – оно было слишком волшебным, чтобы смотреть прямо на него, а потому он смотрел чуть в сторону, наклонив голову, подавляя чувствительность своего мистического органа, который грозил затопить его избытком ощущений, предчувствий и нематериальных смыслов.
По краям близ ушей виднелась голая белая кость, с которой было соскоблено всё мясо, как на тех костях, что ему давали в доме купца в награду за хорошее поведение. Но сзади оставались волосы, посеревшие от изморози, как и кожа на остальных частях трупа. По шву он мог определить, что кожа лица была другой плоти, чем остальное тело. Самые кромки, видимые Сириусу, были полны теплой кровью, это он знал и без своего мистического органа: в капиллярах была кровь, она оставалась неподвижной, но и не свертывалась, словно могла одновременно течь и оставаться на месте, и всё это благодаря выдающемуся волшебству, которое Сириус распознавал, стоило ему столкнуться с таковым, и которое сверкало невероятным сиянием.
Сириус не был мыслящей собакой, как было уже сказано, но для бездумного создания он имел всё возможное изобилие того разума, каким может овладеть существо такого типа, и его мир всегда был заполнен зеркалами: его хозяйка часто их протирала, расставляла перед ними всякие штуки, а под настроение разглядывала в нем себя. В этой комнате на одной из стен висело зеркало. Некоторые разновидности продуктов волшебства подобны свету – например, концентраты красного и голубого, – но другие нет, и они не отражаются в зеркалах. Этот факт не пришел в голову Сириуса, но его природный ум наставил его заглянуть в зеркало почти так, как если бы это сделало оно само; у него развилась склонность действовать как следует – с помощью процесса усиления посредством позитивных реакций, которыми мир наделил мыслящих, судя по их виду, существ, к каковым и относился Сириус. Приглушив восприимчивость мистического органа и не глядя в лицо трупа, что позволяло ему держать в узде волшебные ощущения, он сумел увидеть его лицо в зеркале, хотя это и причинило ему слабую боль, возраставшую по мере того, как он продолжал смотреть.
Лицо напоминало лицо Натана – это первое, что он почувствовал, – только постаревшего. Собаку трудно обмануть сходством внешности, поскольку у собаки так много проверочных чувств, действующих одновременно, но он видел сходство и издал тихий тоскливый визг.
Второе состояло в том, что лицо не соответствовало костям. В каких-то местах кожа проседала, в каких-то странным образом выпячивалась, и чем дольше продолжалась его боль, чем больше он вглядывался, тем яснее ему становилось, что Натанность внешности является функцией костной структуры под кожей, а еще, может быть, нескольких сохранившихся мускулов и связок, всё это деформировало кожу лица, придавая ему сходство с лицом Натана. Вернее, с его постаревшей версией.
Третье и последнее стояло в том, что лицо было живым, тогда как всё остальное было мертво. В глазницах не было ни глаз, ни век, но веки, несмотря на пустоту под ними, моргали и распахивались, щурились и схлопывались. В этом присутствовала эмоция, но Сириус не мог ее связать его с чувствами какой-либо личности, ни даже с движением ноздрей, которые неровно нависали над всем, что было ниже, ни с оттянутыми губами, которые беззвучно произносили слова, прочесть которые не могла ни одна собака, кроме Анаксимандра.
Призраки, видя, что Сириус остается там, куда они его привели, и что он обратил внимание именно на то, что они имели в виду, все, как один, упали на колени и руки, принюхались и выстроились в круг, обнажили клыки, образуя как бы стаю волков в человеческом обличье. Живому человеку они показались бы смешными, одетые, но в то же время дикие участники спектакля, которые притворяются кем-то, кем они не являются, но для собаки стая его ровни является мощным определителем настроения, и он вовсе не находил их смешными. Если бы он был способен высмеивать кого-то, а на это способны очень немногие собаки, то этим свойство было бы зарезервировано для прямоходящих людей, а не для этой ползущей стаи, в которой все толкались, рычали, щелкали зубами, поскольку человек глуп, когда повреждает спину, стоя прямо на ногах.
В движении стаи есть сообщение, свои особенности, своя ровность, своя резкость, свои эмоции, и это сообщение говорит каждому из них о коллективном намерении. Эти собаки, эти люди были готовы к драке – совместный танец, исполняемый ими, сообщал о враге среди них, а то, как они подошли к Сириусу, устрашая его, понуждая развернуться, вызывало у Сириуса желание узнать, на кого они всё же собираются напасть, и самому отвести их туда, где состоится схватка. У них не было запаха, у этих призраков людей и собак, они двигались беззвучно, но он знал, чего они хотят, потому что был собакой, из которой страх изгоняли во множестве поколений, и он сделал то, что был должен сделать – прыгнул на мертвеца и сбросил его со стола.
