От всех них несло Господином и Живой Грязью, измельченной и очищенной.
Призрак скрывался в темноте – как и видение, как и чувство надвигающейся судьбы, – но Сириус был занят жаберниками и раскручивал время входа назад, убивая одного за другим оспенников, одновременно наблюдая за армией, которая, не дойдя до него полмили, свернула в сторону. Они остановились довольно далеко от него в глубоком озерце Живой Грязи, которая пенилась тем же самым гнилостным мерцанием, что он видел раньше в подводной норе.
Если бы он решил продолжить свое наблюдение за ними, то, по своим ощущениям, он вскоре уверовал бы, что они ведут какие-то земляные или строительные работы. Или что засыпают ход, который ведет к Божьей полости, где находился Натан до его возвращения в Особняк Господина.
Этого для Сириуса, когда он своим мистическим органом увидел промежуточные царства, определенно вполне хватило бы для восприятия как факта, а потому он продолжил продвижение в пещеру следом за призраком, на встречу со своей неминуемой судьбой. Будь здесь с ним его приятель Анаксимандр, Сириус нагрузил бы его всеми этими сведениями, чтобы рациональный ум того пса смог всё это кодифицировать, стратифицировать и расположить в правильном порядке, готовом для запоминания и оглашения. Это действие, это чувство раскрепощают, но никогда не имеют особого смысла, однако неспособность Сириуса совершить это действие здесь не указывало на то, что этот жизненный опыт будет утрачен, поскольку этот опыт находился в его сердце или в каком-то внутреннем месте вроде кармана или сумки, в которые можно было упрятать нерешенные проблемы такого рода. И хотя проблема набухала внутри и производила нечто вроде желчности, поедавшей удовлетворенность, которую в ином случае собака могла бы чувствовать, он упрятал это всё до поры и нырнул в черноту.
Здесь та трансформация, что случилась с миром, была ясно выражена в кирпичной кладке и сточных трубах. Эти трубы обычно состоят из большого числа одинаковых блоков прямоугольной формы из обожженной глины, глазурованных и скрепленных известковым раствором. В своем естественном положении они образуют вертикальные и горизонтальные линии почти идеального единообразия, но теперь эти линии искривились и удлинились, местами стали сфероидными или удлиненно-параболическими, они то уменьшались, то увеличивались в объеме цилиндров, собранием которых и была канализационная линия. Выделения, проходящие по трубам, неуправляемо вихрились, собираясь и стопорясь на манер, наводивший на мысли о белой воде на водопаде или после запруды.
Подобные же отклонения от нормы наблюдались и у крыс, которые считали это место своим домом, – эти крысы превратились в горбатых, волосатых, красноглазых, истекающих слюной змей, с зачаточными бобышками ни на что не пригодных конечностей. Эти существа в своем большинстве бились по одному в агонии, погубленные собственными несчастьями, а когда они бросились было на Сириуса в надежде сомкнуть на нем свои челюсти и вернуть себе прежнюю целостность дозой его незараженной крови, он за несколько секунд раскроил им черепа и отшвырнул их прочь. Он установил всеобщую коммуникацию со всей находящейся поблизости живностью, но получил в ответ только отзвуки их боли, возвращенной к нему через его эмпатию.
С каждым пружинистым шагом, сделанным Сириусом к тому месту у входа в логово ребячьей шайки, где теперь находился призрак, судьба становилась всё в меньшей мере предложением и всё в большей – обещанием. Это место осталось единственным в геометрии канализационной системы, не затронутым переменами. Кирпичи вокруг двери были деформированы даже сильнее, чем в других местах, они стали такими тонкими, что, казалось, могут в любой момент разломаться и обнажить под собой ткань холста, но дверь сохранилась в идеально правильном порядке, хотя само понятие «правильность» здесь было странным, настолько всеобъемлющим было искажение, являемое всем остальным миром.
На двери был замок, прежде Гэм открывал его с ловкостью, недоступной лапам Сириуса, владел он волшебством или нет, а призраки обычно не могут взаимодействовать с реалиями вещественного царства, но, когда пес приблизился к двери, раздался щелчок, и дверь отворилась внутрь сама по себе. Внутри он увидел ничуть не изменившуюся спиральную лестницу, которая вела вниз.
Призрак стал спускаться, хотя выходило это у него неубедительно, иногда он поднимался на дюйм-два выше поверхности, иногда его ноги, казалось, уходили в ступени.
Если бы призрак был материальным, когда Сириус начал спускаться рядом с ним, а потом обогнал его, проникнувшись неожиданным наставлением, полученным от мистического органа касательно того, в каком именно месте он должен находиться, то призрак был бы сбит с ног. А так он только замерцал немного, потом потускнел, но в остальном остался неизменным.
Сириус не стал заморачиваться – он пошел по комнатам. Двери он открывал, положив лапу на ручку, а потом надавив не нее. Он просматривал мебель, переворачивал приставные столики, поднимал ковры, уволакивал их с прежних мест.
В те времена, когда он приходил сюда с Натаном, здесь была одна дверь с набивной головой барана над ней, и эта дверь не открывалась, хотя Сириус и чувствовал какой-то ужас за ней. Теперь он знал, что именно туда он и должен попасть. По всему миру рябью разошлись волны, посланные тем, что находилось за дверью. Посредством событий, явленных из будущего, это нечто сообщало, где его искать. В груди у Сириуса вибрировало, словно там находился язык колокола, звонивший близ этого нечто во времени и пространстве.
После поворотов и ступенек Сириус наконец увидел дверь, которую искал. Он прыгнул на нее в надежде, что ему удастся расколоть полотно и снести дверь с петель, но дверь оказалась стальной, без единой доски, без малейшего тепла, которое исходит от дерева, одна неумолимая и начавшая ржаветь неподвижность веса и старого металла, покрашенного и прикрученного к предназначенному для него месту. Сириус шмыгнул носом и тяжело задышал, заскулил жалобно – если этот его скулеж услышал бы Анаксимандр, то немедленно прибежал бы к нему, но его приятель находился где-то далеко. И вместо Анаксимандра к нему подошел призрак. Он жестикулировал, произносил слова, но даже если они и несли какую-то информацию, то Сириус не понял ни слова.
Возможно, существовало какое-то волшебство, какое он мог бы совершить – порыться внутри и найти какой-нибудь нематериальный способ открытия замка с другой стороны, – но никакая собака с ее энтузиазмом и нуждами не похожа на человека. От собаки так просто не отделаешься, к тому же она не знает, что в комнату попасть можно только через дверь. Эти факты и природные склонности, до которых собаке еще нужно докопаться, объясняют, почему он скреб не дверь, а стену, в которую эта запертая дверь была вставлена; поначалу на пол полетели куски штукатурки, поднявшие облако пыли, за этим последовало падение рейки, защищающей стену от спинок стульев, потом щепки деревянной основы, на которую была наложена штукатурка, а затем посыпалась красноватая кирпичная пыль.
Это препятствие было первым, причинившим Сириусу физическую боль, но боль для бойцовской собаки не слишком большая помеха, и хотя кирпич стачивал его когти и ранил подушечки, он продолжал процарапывать его. Когда боль становилась невыносимой, он отдыхал, ударяя плечом о стену, сотрясал цемент между кирпичами, а потом снова принимался скрести когтями. Кирпич покрывался его кровью, но крепление его ослабевало, и в конечном счете часть стены обвалилась на пол кучей строительного мусора.
Так был открыт вход в запертую комнату.
Когда занавеска полощется на ветру, если забыли закрыть окно, она производит разные звуки – хлопки, шуршание, посвистывание, иногда звук рвущейся материи. Этот звук пришел откуда-то изнутри, мучительно высокий и настойчивый. Он был предупредительный и неправильный, с перламутровой аурой, изменчивый, обладавший мистической потенцией, которая грозила снова подавить Сириуса. Несмотря на это, он не стал медлить, а ринулся в дыру в стене, появившуюся после обрушения, и протиснулся в запертое пространство.
