Тогда он пытался кусать их от злости и разочарования, и в поведении этого призрака Сириус не видел ничего такого, что могло бы убедить его в том, что сейчас не оправдан тот же порядок действий. Однако воспоминание о том прежнем посещении и всё еще, как казалось Сириусу, его действующие служебные обязательства перед Натаном означали, что в это место – которое Натан посещал и где мог появиться снова, – как казалось псу, стоит пойти, и призрак, видимо, именно туда и ведет его. Он погасил в себе желание разрушить материальное присутствие призрака, третируя его образ, а вместо этого бегом бросился догонять его, но призрак всё время выдерживал точное расстояние между ними и не позволял ему ни приблизиться, ни отстать, с какой бы скоростью Сириус ни гнался за ним.
Когда Сириус добрался до Морской Стены, он уже весь был забрызган простым невинным илом, но стоило ему пройти первую груду частично распавшегося сооружения, как его лапы попали в комки Живой Грязи, медленно соскальзывавшей по новому склону в направлении моря. Мистический орган зафиксировал в Грязи потенциалы мучительных болезней. Сириус уже сталкивался с Грязью, но тогда она была в целом пассивна, а те активные существа, что в ней находились, – малы и не несли никакой угрозы. Теперь у Грязи, казалось, появились собственная воля и склонность к насилию, и существа, застревавшие в ней, были крупнее, сплошные когти и зубы, покрасневшие глаза и завывания.
Впереди между кучами кирпичей и обрушившихся хижин виднелось нечто ростом с Сириуса, и это существо имело все агрессивные части животного или насекомого – рога и клыки, жала и клещи, соединенные друг с другом связками и сочлененные мышцами, назначение которых состоит только в том, чтобы оперировать тем органическим оружием, на котором они закреплены. Это существо не могло двигаться, но глаза изнутри него следили за Сириусом, когда он проходил мимо, поглядывая на существо недобрым взглядом, и оно в ответ на это зашипело, как испуганный кот. Потом ядовитое жало в конце многосочлененного органа дернулось в его сторону, но не дотянулось.
Этот монстр оказался не единственным, тут их было много, некоторые забрались на груды развалин, некоторые держались поближе к горе. Ни одно из них не желало контактировать с ним, и его орган ощущал в них только злобную и жалкую горечь.
Когда гора, в которую превратился теперь Мордью, выросла из моря, это случилось не по причине какого-то естественного движения пластов внизу и не в результате постепенного прогибания коры, это было следствием волшебства, которое растянуло поднятую материю таким образом, что прежние трущобы – земля, жилища, то, что называлось дорогами, – деформировались и сместились вверх. Впрочем, этот эффект распространился неравномерно, некоторые части остались почти такими, какими были прежде.
Сириус пришел в лачугу родителей Натана, располагавшуюся близ Морской Стены, но доски, из которых была сколочена лачуга, теперь явились миру, как здоровенные, длинные пиломатериалы длиной в десять футов, они все опасным образом держались друг на друге и скорее напоминали чум, а не лачугу. Он протиснулся внутрь через зазор, образовавшийся при растягивании. Часть всяких их мелких вещей стала длиннее – подушки, кровати, каминная решетка, – всё это вытянулось, словно было изготовлено из какого-то тягучего материала, теперь затвердевшего, или из собранной по каплям древесной живицы, или они увеличились в размерах, как сталактиты на потолке пещеры, которые удлиняются, оставаясь при этом твердыми, – остальные предметы почти не претерпели изменений.
Сириус принюхался к сувениру, сохраненному матерью Натана – молочному зубу ее сына в деревянной коробочке, которая упала оттуда, где мать хранила ее, упала на стол, который прежде стоял на полу твердо, а теперь – вперекос, на двух вытянувшихся ножках и на двух других, оставшихся короткими. Стол перевернулся, когда пес своей мордой коснулся коробочки, а коробочка с зубом скатилась в Живую Грязь, утонув в ней.
Что-то в этом разрушенном жилище угнетало Сириуса, и он неуклюже поспешил из этой развалины, бросился в одну, потом в другую сторону, не зная, как убежать отсюда.
Всё, что было искривлено, изогнулось в одном направлении – вверх, в сторону далекого Особняка – и разнобой этих трансформаций калечил опоры всего, что еще стояло, вызывал дребезжание этих предметов, крен, всё слабое и наклонное разрушалось на глазах Сириуса.
В рамках этой новой и странной организации мира пестрели жалящие палтусы, как и другие им подобные: суетливые, размером поменьше, наводящие ужас, всякая гнусь, которая переваливалась и крутилась в Грязи. Недоформированные гибриды подпрыгивали, вероятно, в надежде выбраться, но тут же с ворчанием плюхались назад. Все они были освещены одним и тем же зловещим светом, и все они пребывали в равной ярости от того состояния, в котором нашли мир.
Они вроде бы, несмотря на свою неповоротливость, находили себе добычу в виде червей размером с собачью переднюю лапу, легочных червей, которых Сириус как-то раз видел в тазу и которые паразитировали на чем угодно, вторгаясь в тело и поедая его изнутри.
Потом Сириус увидел кое-что, заставившее его возбужденно залаять, хотя вскоре наступило разочарование. По склону сверху спускался Натанов палтус, его силуэт в точности повторял очертания того, кому Сириус поклялся в верности. Он легко преодолевал любые препятствия, легко скользил, казалось, не поднимая ног. Размером он был с Натана и имел его обличье вплоть до мельчайших подробностей, но в отличие от мальчика, который обладает разнородными качествами, носит одежду и с вещественной точки зрения имеет местами разную текстуру, этот палтус весь состоял из однородной материи – некой разновидности загадочной, одутловатой мастики, гладкой и темной, как мертвая морская свинья, если не брать во внимание горящие голубые глаза.
Он производил впечатление враждебности, а потому Сириус даже не попытался вступить с ним в контакт, когда тот остановился в сотне ярдов от него. Палтус поднял какой-то предмет – что-то прежде бывшее чайником, а теперь превратившееся в ромбовидную железную штуковину шести или более футов в длину, – высоко поднял его, а потом опустил в скопище одной из разновидностей жалящих существ. Этот удар вызвал длительный, захлебывающийся вой, который перешел в тошнотворно сдавленную тишину, когда Натанов палтус снова обрушил железо в это скопище.
После чего он направился в сторону Сириуса.
Правила служебного долга обязательны к исполнению, но довольно расплывчаты, и несколько мгновений Сириус пребывал в неуверенности относительно своих дальнейших действий, способов обезвредить приближающегося Натанова палтуса. У него была наружность Натана, и родился он, насколько это мог определить пес, из энергии Искры. Не всякое лицо из материального царства может это понять, но та разновидность творения, которую использовал Натан для создания этих палтусов, требует осуществления определенных действий по передаче прав и обязанностей. Эти права аналогичны той связи, которая устанавливается в процессе воспроизведения потомства между родительским организмом и его ребенком, впрочем, если еще детальнее, то ребенок есть существо само по себе, тогда как палтус не может иметь никаких личностных претензий. Он в гораздо большей степени суть его создателя, чем что-либо иное. Но так же, как опухоль неравнозначна человеку, из которого она была удалена, так и отторгнутая материя, например, слизь, не есть та персона, которая ее отторгла, а потому Сириус решил, что у него нет никаких обязательств перед этим палтусом, поскольку он есть нечто, сотворенное Натаном, а потом брошенное, и оно не похоже на потерявшегося ребенка или на существо, о счастье и здоровье которого Сириус должен позаботиться, потому что этого требует его служебный долг.
Но к этому пониманию Сириус пришел не мгновенно, а когда пришел, Натанов палтус уже стоял перед ним с железякой в руке и, вероятно, видел в нем одно из произведенных Живой Грязью уродств, представлявшее то существо, с которым он только что расправился.
