В данном случае опасность была уже повсюду, в истории и в грядущих днях. Эти угрозы были предъявлены Сириусу через воду в виде большого количества фантомных змей и кусающихся насекомых, которые роились вокруг реальных, хотя и изуродованных морских рыб, сияли нездоровым цветом и испускали струи страха.
Корабль Господина уходил всё дальше, а в его кильватере под волнами собрались лица и события из прошлых жизней Натана Тривза – люди-призраки в одеяниях разных ушедших эпох, – Сириус порычал на них как-то раз темной ночью в клубном доме много месяцев назад. Они не плыли, но двигались беззвучно, шли, будто вода была им не помехой, уверенно шагали по глубинам, и ничто из того, что они видели, будь оно фантастическим или нет, их не тревожило. Они тоже излучали свет, на сей раз подобный тому, каким луна освещает мрачные и меланхоличные ландшафты в тихие часы перед рассветом. На их лицах были слишком разнообразные выражения, чтобы характеризовать их одним словом: каждый реагировал на корпус судна абсолютно индивидуально, вот только усердие, с каким они двигались за кораблем, было у них общее.
Они шли этой разношерстной толпой туда, где находился Натан.
Сириус отвернулся от дыры – его инстинкты были, по существу, просты, и без общения с Анаксимандром касательно сути этих мистических предчувствий он опирался на свой служебный долг и следовал за кораблем, несмотря на скопление вокруг судна призраков, фантомов и других страшных персон. Он со щенячьих дней был обучен не позволять страху определять его действия, а извлекать из эмоции ее мотивирующую энергию и направлять ее на достижение положительных целей, в первую очередь – на победу в схватке. Но сначала он всплыл на поверхность, чтобы удовлетворить свою потребность в воздухе, при этом не упуская призраков из вида с помощью своих мистических способностей восприятия, которые находились в его груди как настроения, образы и ауры.
Даже волшебная собака не может плыть со скоростью корабля под парусами, как не может она шагать в ногу с мертвецами, вернувшимися из своих нематериальных мест упокоения, поскольку им не приходится сталкиваться с трением. Хотя он плыл и греб на пределах своих возможностей, корабль и шествовавшие за ним призраки уходили от него вместе с Натаном всё дальше и дальше.
Мистические чувства локализованы во времени и пространстве совсем не так, как физические, и Сириус, плывя, всё яснее ощущал – так же ясно, как подводных призраков, эмиссии дыры и днище корабля Господина – присутствие Натана и самого Господина, они были ярко очерчены волшебной краской, которая не имеет названия ни на собачьем, ни на человечьем языке, но которую прекрасно знал его орган.
Натан был дважды представлен в одном и том же самом месте – как увядающий ребенок, превращающийся в ничто, и как цветущий благодаря энергии Искры, которая проявлялась, как растущий кристалл или снежинка света. Каждое появление объекта опеки Сириуса отвечало реалиями соответствующего царства, но ни одно из них не отражало Натана в той или иной степени, поскольку в оба царства – материальное и нематериальное – он являлся для одних и тех же действий, и это была многолетняя тенденция, которую Сириус отметил еще во время их первой встречи.
Эти царства были явлены Сириусу одинаково очевидными способами, и, хотя сам он присутствовал только в самом материальном виде и не мог взаимодействовать прикосновениями со, скажем, нематериальными явлениями, это вовсе не означало, что он не различал эти царства, хотя влияние на оба мог оказывать лишь самое мизерное. Следствием этой его способности ощущать вещи, которых там не было, в онтологическом смысле слова то, что там было, могло подвергаться увяданию – если уделять ему меньше внимания, а не больше, – превращению в некую прозрачность, как изображение, проецируемое на туман, пройдя через который, нематериальные вещи обретают материальную плотность. Так и явился ему Натан, несмотря на черное дерево, из которого был сделан корабль.
Господин стоял рядом с ним.
От тех поз, что они приняли – подчиненной, слабой и пораженческой Натана, услужливой, и от позы Господина над ним, злорадной, – губы Сириуса натянулись, обнажив зубы. В нем накопился праведный гнев, который можно урезонить только клыками и когтями, который можно удовлетворить только разодранным горлом Господина, его обгрызенным лицом, его исцарапанным сердцем.
Такие вещи являлись ему в промежуточных царствах – горло, лицо, сердце, – словно жизнь в этих царствах была организована так, что раздирание, грызение и царапание уже происходили, принося облегчение и удовлетворенность.
Но эти царства не входили в область полномочий Сириуса – эту данность он ощущал уверенно, поскольку прожил с мистическим органом немало времени, после того как его извлекли из чана Господина – и всё то облегчение, что он находил, скорее уж было из разряда осуждения, из разряда осмеяния – подстрекательства, – со времени его неудачной на данный момент попытки перевести эти более желательные состояния бытия в его царство, самое материальное из всех. Хотя в то же время он чувствовал, что если его желание было реализовано в другом царстве, то оно могло быть удовлетворено и здесь, и это укрепляло его в мысли продолжать плыть, хотя мускулы горели, а глаза обжигала соленая вода.
Спустя какое-то время, но всё же не слишком скоро для собаки, корабль сбросил скорость, и начался дождь.
И теперь на палубе Господин заключил Натана в объятия – Сириус видел подобное прежде: люди так выражали любовь и дружеское отношение, но намерения Господина были восприняты Сириусом совсем в другом виде.
Совершенно в другом.
Господин был одержим дурными намерениями с волшебными эманациями, которые указывали на то, что в материальный мир была привнесена плотность нематериальной силы, громадная плотность, благодаря которой Господин принял форму громадной бабочки, чьи крылья распростерлись на мили вокруг и сверкали жуткими и прекрасными красками – порчеными и горящими радугами сверкающего света, тошнотворными закатами, которые рябили, словно через огонь и подхваченные ветром потоки дыма, токсичными тучами металлической пыли, окисляющейся, и плавящейся, и поднимающейся в бешеных выбросах пара. В середине через ткань его кожи, через ткань его одеяния, через ткань корабля просвечивали его кости, а на лице застыло выражение крайней усталости и муки.
Капли дождя падали на поверхность воды, но она уже вибрировала, образуя неестественные пики и впадины, которые были не волнами и не рябью, а какой-то физической реакцией на энергию Искры, которую Господин направлял, пропуская через себя, и она проявлялась, как пронзительный визг, который был звонким и в то же время оглушительным.
Холст против воли материального царства превращал его в неестественную реальность.
А Натан в течение всего этого времени сморщивался и твердел, становясь чернотой настолько черной, что, невзирая на калейдоскоп, в который Господин превращал всё, эта чернота была самым необычным явлением из всех, что когда-либо видел Сириус. Цвета, даже не имеющие названий, и звуки, от которых появлялась боль в ушах – это те свойства, которые понятны чувствам – даже мистические органы предназначены для обнаружения чего-то – и для органов чувств естественно быть направленными на обнаружение присутствия. Но какой орган специализируется на таком явлении, как «ничто»? Такого органа не существует, однако Натан был явлен именно таким образом, словно он уже стал – и продолжал укрепляться в этой ипостаси – подобен гулкому отсутствию в мире, который со всех сторон был обложен Господином.
Хотя разум Сириуса был охвачен ужасом перед видением бездны, в которую превращались его должностные обязательства, его тело продолжало двигаться вперед, с каждым моментом приближая его к цели, проясняя всё, и только когда корабль в одно мгновение превратился в полусферу щепок, рефлексы Сириуса переосмыслили решимость его мускулов плыть дальше до спасения Натана.
