Плоский ребенок подошел к ним, его глаза горели внутренним светом, поднялся над полом и повис в воздухе перед их лицами. Он переводил взгляд с одного Джо на другого, и они испытывали такое чувство, будто грабли проходят по укатанной земле, той, на которой они лежали перевернутые и обнаженные. Ребенок повторил свой жест, потом поднял руки и вскрикнул: «Богоребенок избрал седьмой путь!»

По всему собранию призраков прошел шелест, каждый на свой манер говорил: «Это ловушка!» или «Не делайте этого!».

Живые не знают этого с той точностью, какая доступна призракам, но когда некоторое их количество испытывает одинаковое чувство, это ощущение становится заразительным. И в самом деле, оно попадает в разум призрака таким образом, что противиться ему невозможно. Ближайший живой аналог этому – чувство, которым в определенных случаях бывает охвачена толпа: революция, оргия, публичная казнь. Оно обращает личностей, только что раздельных, имеющих каждый свою мотивацию, в толпу, одержимую одной целью, какой бы она ни была. Двух Джо охватила эта коллективная мания в ее разновидности для призраков, и один из них начал говорить: «Это ловушка», а другой: «Не делайте этого!» – оба эти предложения соединились в общем разуме, несмотря на то что свою часть бремени произнесения приняло на себя каждое тело.

Собрание призраков рассеялось, каждый пошел в свою сторону, не имея никакого понятного плана, то же самое сделали и Два Джо. Вскоре они оказались в комнате с камином, украшенным головами дьявола, и, зная, что в случае опасности следует выставлять красный огонек, они взяли одну из голов и сунули в огонь.

Так вот, ни один призрак не должен иметь возможности оказывать влияние на материальную область, разве что очень осторожно, и воистину редкий призрак сможет своим призрачным дыханием взъерошить волосы спящего человека, но эти двое перемещали физические предметы, совершали физические действия, которые не мог совершить ни один призрак. Эта аномалия в отношении предметов прошла между ними незамеченной, ведь они совсем недавно были живыми, а живым человеком взаимодействие с предметами воспринимается как нечто само собой разумеющееся, но это не то же самое, что сказать: сей факт был как минимум менее необычным или трудным, чтобы быть замеченным. Вероятно, причина крылась в их двойственности, которая и позволила этому произойти, вдвоем они увеличивали энергию Искры способами, которые представляли собой разновидность интуитивных манипуляций с холстом, а, может быть, причины были иные, но какими бы они ни были, именно они вызвали в логово, как понял бы это призрак, двух детей: Присси и Гэма, а потом, мгновения спустя, Натана и его пса, обгладывателя лиц.

Два Джо доставили свое послание, хотя и не понимали его смысла – «Это ловушка, не делайте этого!» – после чего Натан наполнил эту пару с избытком энергией Искры, что окончательно изгнало их из логова и оставило в виде бесформенных сущностей скитаться по безликому месту.

Они обитали в этом пустом и бездонном царстве, может быть, несколько мгновений, а может быть, несколько эпох – они не осознавали ни хода времени, ни отсутствия этого хода, – а потом из ничего постепенно стали появляться очертания, которые производили сами себя из вязкой смеси частиц тьмы, отчего всё это приобретало вид наброска на бумаге для рисования. Эти очертания, заштрихованные крест-накрест внутрь, снаружи были смазаны, а потом за мгновение на глазах Двух Джо обрели цвет, размер и форму.

Будучи трущобными детьми Мордью, они из разговоров знали, как выглядит Госпожа Маларкои, но этот призрак был гораздо красивее, и она заполнила собой мир. Белизна ее кожи была подобна ледяному пласту, ее лицо – рост и падение снежной шапки на вершине горы, колючки ее волос расцветали, как лучи черноты, рождающие ночь. Один глаз был луной, другой плененным солнцем, яркий, но послушный ей, и недостаточный, чтобы покрасить небо в голубой цвет. Ее ноги были плоским горизонтом, живот – землей, по которой ступают, а ее выдох, сопровождаемый движением груди, поднимал ветер.

Два Джо, охваченные благоговейным страхом, в слепом удивлении держали друг друга за руку.

Этой аватары врага их города было достаточно, чтобы оглупить их, а может быть, это произошло от того, что смотреть больше было не на что, но они вдвоем смотрели, разинув рты, совершали только такие движения, какие могут совершать два замерзших мальчика, а это почти ничто.

Много времени прошло, или это случилось мгновение спустя – не существует способа узнать наверняка, – и вдруг она заговорила, а поскольку речь есть одна из производных человека, то теперь она стояла перед ними в человеческом образе, всё еще очень красивая, но по более понятной шкале. Она сказала:

– Привет. Рада познакомиться. – В сложившихся обстоятельства эти слова были наиболее подходящими. – Вы новенькие, верно? – продолжила он. – Можете не отвечать. Уверена, что запомнила бы вас, если бы видела.

Два Джо переглянулись. Каждый из них читал мысли другого в зеркалах его глаз.

– Дайте мне секунду, – сказала она, – и я всё подготовлю.

Мир не изменился, он просто продолжил существовать, а не возник. Вот перед ними были известные им трущобы, теперь чистые. Хибары стали хорошо построенными хибарами, выдерживали напор ветра, напор воды, крепкие, надежные сооружения, не сотрясающиеся, не гремучие. Улицы между ними были сухи, и без всякой Живой Грязи. Вместо нее появилось мощение – широкие блоки из песчаника, врытые в землю и ровные. С бельевых веревок не капало, на них висело сухое белье, и прачки, которые пришли, чтобы снять его и сложить, были пухлорукие и веселые, они улыбались и окликали друг друга, непристойно шутили над потенцией своих мужей.

Небо было безоблачно-голубое, наполненное птицами: белыми чайками и сороками, ласточками и стрижами.

Два Джо шли рядом по этому городу, не видимые ни из какого маячащего вдалеке Особняка, не тревожимые никакими темными и злобными палтусами. Не было никого, кто желал одернуть их, научить их смыслу жизни или нанести какой-нибудь ущерб им или кому-то другому.

Они чувствовали, что никто не будет их использовать против их воли.

Как ни посмотри, это место претерпело изменения к лучшему относительно того образа жизни, который знали они. Они шли, шли рука об руку с широко раскрытыми глазам, улыбались.

В конечном счете они пришли к месту, где Морская Стена встречалась с металлической оградой, отделяя трущобы от Торгового конца, и только здесь ощущение чего-то неправильного впервые посетило их. Преграду они не могли пересечь, а об Стену с другой ее стороны билось море. За оградой вдалеке виднелись люди, хорошо одетые, не обращавшие на них внимания – шли по своим делам.

– Мы можем пройти туда? – задавались вопросом Два Джо, но ответа они не знали.

Они шли вдоль ограды, пока не оказались у калитки с врезным замком. Они потрогали замо́к, попробовали ручку – она не поворачивалась, калитка оставалась запертой.

Солнце весело, но безжалостно светило им с безоблачных небес. И теперь они поняли, что у них нет воды, хотя вдалеке позванивали стеклянные бокалы в гармонии со светом и довольным смехом освежившихся.

– Не нравится? – спросила Госпожа, неожиданно появившись у них на плечах. – Не волнуйтесь, до всех подробностей сразу не доберешься. Это всё воспитание. Попробуем еще раз.

Хороший Мордью исчез, и из пустоты возникло ощущение, будто кто-то ищет их, и это поколебало их волю, как головная боль, предшествующая грозе.

Потом они оказались в колоннаде, где подавали напитки. Они сели на банкетки лицом друг к другу. Между ними стояла простенькая девочка, она протягивала руки и улыбалась. У нее были обкусанные ногти и гнилой зуб.

Она повернулась, сняла поднос со стойки, поставила на него два бокала, а потом кувшин с лимонадом, затем, поняв, что ей не наполнить бокалы, держа поднос, она поставила его на стойку. После этого всё стало проще, она налила Двум Джо лимонад в бокалы, положила на поднос ведерко с кубиками льда и маленькую серебряную лопатку.