– Возможно, это избавит вас от сомнений, – холодно произнес он. – Я слушаю. Только прошу в подробностях.

– Я…

– Начни с самого начала, – посоветовала гувернантка. – Как ты познакомилась с генералом Глобачевым?

– На балу у Веры Островской.

– И кто тебя ему представил?

Тамара опустила глаза, словно внезапно ее заинтересовал узор на ковре.

– Господин Глобачев сам ко мне подошел, – прошептала она.

– Это неслыханно! – разгневанно воскликнул князь. – Наглость этого выскочки переходит все границы! Еще сегодня я отправлю к нему секундантов!

Гувернантка коснулась его руки успокаивающим и в то же время удивительно интимным жестом.

– Это невозможно, – проинформировал Самарин. – Господин Глобачев обвинен в предательстве и поэтому лишен такой возможности. Прошу, рассказывайте дальше. О чем просил вас Глобачев?

– Он хотел, чтобы я встретилась с цесаревичем во дворцовом саду.

– В котором часу?

– Вечером…

– А точнее?

– В десять.

– Ты согласилась выманить наследника престола в сад в то время, когда ему нельзя покидать дворец?! – закричал Корсаков. – Без охраны?! Где был твой разум? А если бы там была засада?!

– Папа, я…

– Молчать!

Минуту было слышно только тяжелое дыхание князя, наконец Корсаков спрятал лицо в ладони.

– Это все? – спросил он.

– Я встретилась с ним в саду, – призналась Тамара. – И…

– Ну?

– Я попросила его принести мне что-нибудь в следующий раз. На память, – добавила она быстро. – Мы договорились на завтра, но ведь до этого не дошло.

– И что это должно было быть? Пожалуйста, поконкретнее, – потребовал Самарин.

– Я не помню!

– Тамара, сейчас не время скрытничать! – сурово произнесла гувернантка.

– Ох, ну речь шла о какой-то мелочи, все равно что!

Князь посмотрел на бесстрастное лицо Самарина, потом перевел взгляд на дочь.

– Как ты можешь не помнить! Это же было только вчера? Говори!

– Это должна была быть шутка, – ответила Тамара, всхлипнув. – Что-то из одной из дворцовых комнат.

– Какой конкретно? – поинтересовался генерал.

Ответом ему стали слезы. Похоже, барышня Корсакова начала понимать, что наделала.

– Тамара? – беспокойным тоном отозвалась Успенская.

– Кажется… кажется, карта.

– Какая, ради бога, карта?! – не сдержался Корсаков. – Что ты там бормочешь себе под нос?

– Из кабинета…

– Из кабинета его величества?! – с угрозой в голосе спросил князь.

Тамара не ответила, ее лицо говорило лучше всяких слов.

– Господи… – прошептал Корсаков.

– Но ведь ничего не случилось! – воскликнула Тамара. – Ничего! Не было никакой засады, а Алексей не принес мне карту!

– Ты действительно такая идиотка, – с ледяным спокойствием в голосе произнесла гувернантка. – А сейчас марш в свою комнату и оденься соответствующе для визита к его величеству.

– Да как вы смеете? Папа, скажи ей! Я плохо себя чувствую и хочу остаться дома!

– У нас больше нет дома, – глухо произнес Корсаков. – И это ты лишила нас его. Изгнание в провинцию – это наименьшее, что нас ждет. А сейчас делай то, что тебе приказала Маргарита! Наша семья всегда была верна царю, мы выполним и этот последний приказ его величества!

Девушка с ужасом посмотрела на него и с плачем побежала наверх.

– И мне стоит переодеться, – обратился к Самарину князь. – Маргарита, любимая, займись нашим гостем.

– Все отвернутся от него, да? – спросила Успенская, когда они остались одни.

Генерал кивнул, стараясь не выказать недоумения из-за неосмотрительности князя. Многих гувернанток связывали с работодателем не только служебные отношения, но в них никогда не признавались публично, ни при каких обстоятельствах.

– Они конфискуют имение?

– Возможно. Вы оставите службу у князя?

– Ни в коем случае! Не я! – не задумываясь, воскликнула она.

Румянец, вызванный словами Корсакова, до сих пор пылал на ее щеках.

– Я не знаю, будет ли мое слово что-то значить, но постараюсь вступиться за вас, – сказал Самарин, серьезно глядя на Успенскую. – Через какое-то время. Вот моя визитка, я постараюсь держать вас в курсе дела. И было бы лучше, чтобы никто не знал о нашем… разговоре. Князь – гордый человек.

– Почему вы это делаете?

– Потому что то, с чем вы столкнулись, несправедливо. Барышня Тамара согрешила только своей наивностью с типично женским убеждением, что Глобачев обратился к ней за помощью лишь из-за ее красоты и ума. Поэтому не подозревала подвоха. Я уверен, что он специально ее соблазнял.

– Кто будет решать судьбу этого жандарма?

– Официально…

– Вы знаете, о чем я, – прервала его Успенская.

– Я.

– Я могу рассчитывать на то, что его ждет справедливая кара?

– У вас есть мое слово, – ответил генерал.

– Я так понимаю, что это не только из-за нас?

– Не только из-за вас.

Гувернантка не настаивала на объяснениях, она нетерпеливо посмотрела на часы.

– Они могли бы поторопиться, – буркнула она. – Поскорее бы все это закончилось. А вот и Тамара. Что эта девочка вытворяет?! Оделась как на похороны!

Самарин вздрогнул при упоминании о похоронах, хотя замечание Успенской было справедливым: длинное черное платье, украшенное белым жабо, черные перчатки и шляпка с вуалью создавали впечатление, что дочь Корсакова собралась на кладбище, а не во дворец. Однако слова гувернантки навели Самарина еще на одну мысль, и он выругался.

– Где его комната?! Ну? – закричал он, хватая Успенскую за плечи.

– Что проис…

Самарин оттолкнул ее и побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки, но до того, как он поднялся на второй этаж, раздался выстрел. Генерал как в тумане увидел бледное, застывшее в гримасе ужаса лицо гувернантки и удивление в глазах Тамары. Только девушка не поняла еще, что произошло. А ведь было так очевидно: Корсаков знал, что существует только один способ, чтобы смягчить гнев монарха, – принять всю ответственность за проступок дочери и доказать свою невиновность, пожертвовав своей жизнью. Слово, брошенное им Успенской, не было неосмотрительностью, а только прощанием с любимым человеком, которому он поручает судьбу своего ребенка.

Откуда-то издалека долетали крики слуг, кто-то плакал, хлопали двери. Генерал считал удары сердца, как на войне, хотя вокруг не было врагов, только две перепуганные женщины.

Глобачев был одет в мундир, в котором его арестовали, только без погон, обрывки ткани свидетельствовали о том, что тот, кто их сорвал, был не слишком деликатен. Но, несмотря на это, жандарм излучал уверенность в себе, а фотографии, которые продемонстрировал ему Самарин, окинул презрительным взглядом.

– Я обменялся с дочерью Корсакова несколькими словами, и что из этого? – Он пожал плечами. – Это же не преступление. В худшем случае ее отец, этот престарелый гриб, может иметь к Тамаре претензии, что она встретилась со мной без компаньонки. Если девица подбила цесаревича вынести какие-то тайные документы, то это не мое дело. Безопасностью царской семьи занимается Конвой, – злорадно добавил он.

– Ее показания свидетельствуют против вас, – процедил Самарин сквозь зубы.

– Правда? Пусть она их повторит перед судом.

Самарин сжал кулаки: жандарм точно знал, что не будет никакого процесса, поскольку в дело замешан наследник престола.

– А что вы скажете про векселя некоего Завьялова? – спросил генерал. – Мы нашли их у вас дома. Если вы забыли, то это офицер варшавского гарнизона, который сильно хотел вызвать на дуэль моего кузена Олафа Рудницкого.

– Кузена? Правда? – издевался Глобачев. – И каким это чудом я мог выкупить долги Завьялова? Я никогда не служил в Варшаве.

– Конечно, однако вы были инспектором и контролировали работу тайной охраны в варшавской губернии.

– Возможно, я раз или два посещал Варшаву, – признался Глобачев. – А про векселя? Я впервые о них слышу. Может, кто-то их подкинул? Например, какой-то личный враг, – добавил он с дерзкой ухмылкой.