Река текла спокойно, слух полнился ее тихим шумом. Иногда ветер шевелил ветви, заставляя листья шелестеть. Где-то заквакала жаба, поднялась в небо птица. Все это создавало неповторимую негромкую мелодию.

Девушка показалась из зарослей; тихо пошла по берегу Камисори. В одной руке она держала завернутого в белую пеленку спящего младенца. В другой – большой темный бочонок. Вошла на прибрежную гальку. Босые ступни она ставила осторожно, так, чтоб не покачнуться, не упасть в черное русло реки. И чтобы не разбудить спящее дитя.

Но дитя все же проснулось. Но не начало плакать, как другие дети, а вместо этого посмотрело на мать и улыбнулось.

Это была поистине ужасная улыбка. Личико да и все тело младенца были деформированы. У кожи был иссиня-серый цвет, ручки были длинней, чем должны бы быть, изогнуты в странных местах. Продолговатая головка ребенка больше напоминала голову рыбы, чем человеческого отпрыска.

Молодая девушка была его матерью, но она старалась не смотреть на ребенка. Не хотела видеть, что родила урода.

Это боги и духи наказали ее – так говорили в деревне. Богам и духам реки не понравилось, что она отдалась женатому мужчине, рыбаку из соседнего дома. Да еще в таком юном возрасте! Вот и наказали ее рождением этого уродца.

– Отдай его реке! – сказали старшие. – Только так искупишь вину!

Девушка даже не стала с этим спорить. Забрала ребенка и двинулась с ним вверх по течению. Дитя смотрело на мать, протягивало к ней ручки. Улыбалось.

Девушка отводила глаза. Шумела река.

Вошла дальше, туда, где заросли были гуще, где будто бы природа стремилась укрыть часть русла реки. Заросли гуще, а течение более быстрое.

Какая-то из неловко раздвигаемых ветвей, видимо, хлестнула ребенка по длинному заостренному носику, дитя захныкало, начало рыдать. На минуту девушка забыла, что держит в руках урода, чудовище, и – как каждая мать – начала успокаивать малыша. Затянула песню, которую когда-то пели и ей самой. Мелодичную песенку про тапира, что съедает дурные сны, для того чтобы дети могли спокойно уснуть.

Голос девушки был мягким и красивым. Он укачивал, успокаивал нервы малыша, понесся вдоль русла реки, влился в мелодию самой природы.

Она наконец добралась до места, где два потока сливались воедино. Вода тут была светлее, не такой черной, как внизу, а напротив – исключительно, просто невероятно прозрачной. Под волнистой поверхностью реки были видны и голубые водоросли, и светло-зеленое дно, и обкатанные камни, светящиеся ярко-фиолетовым. Это и было нужное место, именно здесь река принимала подарки, а потом решала, как отблагодарить за них жителей деревень.

Именно тут девушка должна была принести и свой дар.

Она присела над самой водой. Отставила на гальку бочонок, а потом обеими руками, все еще напевая колыбельную, вложила внутрь его спокойно дышащего младенца. Быстро встала, отходя. Ребенок остался в бочонке, а она все смотрела на его вытянутую бледно-сизую головку там, внутри. Пела колыбельную еще какое-то время, отходя, а потом отвернулась и со слезами на глазах побежала сквозь заросли к деревне.

Ребенок остался один.

Но, хотя мать его и сбежала, ее колыбельная все еще звучала в воздухе. Девушки не было, но ее мелодию подхватило речное течение. Листья, ветви, жабы, ящерки, змеи – все, что ползало и плавало.

Младенец в бочонке улыбался и продолжал спать. Уровень реки поднялся, вода лизнула дно сосуда. Потом, уже смелее, покрыла его нижнюю часть. Колыбельная все еще звучала в воздухе, мелодия повторялась, как эхо, многократно умножившись, словно бы много голосов напевали одну песню, но никак не могли договориться насчет общего ритма.

Ребенок все так же улыбался, когда вода поднялась еще выше. Так высоко, что сила течения смогла поднять бочонок с земли и понести его куда-то дальше, в глубь темной забытой долины. И лишь тогда мелодия колыбельной прервалась и угасла.

Кентаро проснулся внезапно, почти с криком. Взметнулся на постели, лишь спустя некоторое время осознав, что уже не находится в горящей комнате – но где-то в другом месте.

Вот именно – в каком?

Он быстро оглядел небольшую комнатку. Заметил свернутые и брошенные в угол рыбацкие сети, глиняные горшки, а совсем рядом со своей постелью – невысокий столик, а на нем разрезанные бинты, нитки и окровавленные иглы, флакончики с разноцветными жидкостями…

Он зашипел, когда сознание полностью вернулось к нему. Левое плечо и бок отозвались резкой болью. Он закрыл глаза, надеясь на то, что целительный сон вернется. Загадку, где он находится, можно будет решить и позже…

Но уснуть ему не удалось.

– Господин Кентаро… вы проснулись!

Мягкий женский голос. Он узнал его еще до того, как вновь раскрыл глаза.

Госпожа Мэйко, медичка, которую он спас от рук гадов. Значит, это были не сон и не смерть. Боги не забрали его из этого мира, а комнатка не была ни небом, ни адом.

«Опять я ушел от вас, – подумал он. – Это уже становится у меня привычкой».

Открыл глаза. Мэйко присела на колени рядом с ним и что-то мешала на плоской тарелочке, а потом наклонилась и наложила это шпателем на его левое плечо. Боль отступила, когда зашитую рану покрыла липкая мазь.

– Слизь речной улитки, смешанная с торфом и человеческой слюной, это мощное обезболивающее средство, – объяснила медичка, откладывая блюдечко и вытирая пальцы. – Вам очень сильно повезло выжить… и без тяжелых ран! Отрава…

– Яд рыжей змеи, – прохрипел Кентаро.

Мэйко взглянула на него с удивлением. Помогла ему чуть поднять голову, потом дала попить. Не воды, а горького, но гасящего жажду напитка из тыквы.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

Он вздохнул.

– Узнал по металлическому вкусу во рту… как раз перед тем, как потерять сознание…

– Вы узнали… яд? Это же абсолютно убийственное вещество! Я не понимаю, как вы вообще выжили, а вы еще и узнали отраву по… вкусу?

Кентаро попробовал улыбнуться. Вышла пока всего лишь болезненная гримаска.

– Госпожа… Мэйко… – начал он, решив, что со спасшей его девушкой должен быть честен, – я не обычный асигару… хотя и ценю доблесть моих недавних братьев по оружию…

Она фыркнула:

– Ну, это-то я и сама поняла!

– Я Дух…

– Дух?!

– Это…

Она жестом велела ему молчать.

– Я знаю… думаю, что знаю, что это такое. Воины, которых с раннего детства учат служить защитниками своих хозяев. Не самураи, но и не шиноби… будто бы методики обучения строго секретны… будто бы применяется в них… магия! Да, я слышала об этом в городе, когда училась в академии… не очень тогда в это поверила. – Она осторожно притронулась к его боку, к тому месту, куда старуха нанесла глубокую рану отравленным ножом кунай. Рану, что должна была его убить. – А сейчас уж и сама не знаю, во что верить…

Кентаро как мог мягко отстранил ее ладонь.

– Подготовка включает в себя много методик, – объяснил он, пытаясь приподняться. – И одна из них заключается в том, что еще в детстве нам дают небольшие дозы ядов. Черной травы, бычьей крови, вдовьих слез… много разных, на самом деле много… и в том числе яд рыжей змеи. Сперва совсем скромные дозы, потом все большие… для того, чтобы обучить организм, сделать его устойчивым. Чтобы мы смогли пережить контакт с этими ядами, а заодно и могли оценить, содержится ли данный яд в пище. Многие Духи защищают своих хозяев не только с мечом в руке, но также и первыми пробуя их пищу. Мы замечаем присутствие токсинов и таким образом защищаем тех, кого должны защищать.

Он вновь упал на постель. Этот рассказ вымотал его больше, чем долгий бег. О да, яд змеи хоть и не убил его, но поглотил много сил!

Мэйко смотрела на него со смесью ужаса, восхищения и типичного для врачей любопытства к новому редкому случаю. Наконец она кивнула каким-то своим мыслям, а затем укрыла его одеялом.

– Дух или нет… вам тут будет холодно. Мы у самой реки…