— Шеф-сержант Барбюс! — выкрикнул он. — Я знаю, как починить рулевое, но мне нужна ваша помощь.

Великан на мгновение переглянулся с Бримом, затем поднялся и прищурился.

— Я готов, коммандер, — отозвался он голосом, под стать его габаритам. — Говорите, что делать.

— За мной! — скомандовал Спангенберг и нырнул в узкий носовой трап, ведущий к крошечной стыковочной камере в самом носу звездолета. Здесь хранились прочные страховочные пояса и бухты троса, позволявшие боцману в скафандре перебраться на другое судно в экстренной ситуации. Но вместо того, чтобы парить в безмятежной пустоте открытого космоса, он собирался заставить гиганта Барбюса понемногу стравливать фал, пока сам он будет пробираться к корме сквозь ревущий встречный поток. А времени до того, как «Мщение» проделает глубокую дыру в заснеженной и обреченной на испарение поверхности Хефдона, оставалось совсем мало.

Снаружи, в неистовстве ветра, всё оказалось еще опаснее, чем Спангенберг предполагал. Пробираясь сквозь пограничный слой у самой обшивки, он чувствовал, как страховочная сбруя вдавливает грудную клетку, не давая ураганному потоку сбросить его назад. Он мог лишь гадать, какое напряжение испытывают руки Барбюса, который травил трос буквально на несколько дюймов за раз. Дважды свирепый шторм наваливался на спину с удвоенной силой так, что становилось почти невозможно вздохнуть. И всё же он упрямо полз к корме — выбора не было. Впереди он уже видел глубокую выбоину в брюхе корабля, как раз перед пилонами гравидвигателей. Диагноз подтвердился.

Спустя клики, показавшиеся вечностью, он добрался до люка, поддел его, и… крышку вырвало с мясом, унеся в ревущую мглу. Каким-то чудом он сумел ввалиться внутрь и едва не потерял сознание в узком изогнутом пространстве между двумя корпусами — не лучшее место для клаустрофобии! Но отдыхать было некогда. Тяжело дыша разреженным воздухом, он отстегнул фал, закрепил его за стрингер и включил фонари на кончиках пальцев своих перчаток. Удача была на его стороне: он сразу обнаружил два волновода, окрашенные в красно-желтую полоску, и, перебирая руками, добрался до первой кольцевой распределительной коробки. Это был ключ к спасению. Такие коробки могли принимать и передавать рулевые сигналы откуда угодно. Оставалось лишь перерезать волновод за коробкой и выгнуть его переднюю часть наружу, чтобы коробка начала транслировать импульсы в корму. Первый же уцелевший распределитель за поврежденным участком поймает сигналы, в экстренной ситуации сгодятся даже отражения, и передаст их рулевой машине почти так же четко, как если бы они шли по самому волноводу.

После изнурительной борьбы на обшивке Спангенберг держался лишь на нервном истощении, но чувства больше не имели значения. У него была одна задача, и ничто иное не имело веса. Одной рукой он держался за силовой набор, а другой лихорадочно шарил у пояса, пока пальцы не нащупали уставной нож. Он нажал на спуск и дождался, пока лезвие не раскалится добела. Осторожно перерезал сам волновод, а затем рассек примерно два ирала микросварки, удерживавшей его на внешней обшивке. Темный отсек внезапно заполнился мерцающим синим сиянием — это были теперь уже бесполезные команды с мостика Брима. Сделав это, он уперся ногами и выгнул свободную секцию в межкорпусное пространство под углом в тридцать градусов. И замер в ожидании... он ждал и ждал.

Ничего не произошло!

Охваченный смертельным ужасом, он огляделся, пытаясь понять, что мешает лучу пройти назад. Всё казалось чистым. Что пошло не так? До столкновения с поверхностью оставались считанные мгновения. В яростном отчаянии он ударил кулаком по волноводу, выгибая его еще сильнее, и...

В ту же секунду Спангенберга сбило с ног и впечатало в изогнутый пол: гравидвигатели взвыли на пределе боевой перегрузки. Слишком поздно? Дрожа всем телом, он приготовился к удару — к той мгновенной, испепеляющей боли, что оборвет его жизнь. Он стиснул зубы и ждал. Ждал... Спустя несколько циклов он почувствовал, что вес начал приходить в норму, и понял, что так долго не дышал, что перед глазами поплыли круги. Осторожно перевернувшись, он поднялся на колени и подполз к люку, куда с силой урагана врывались ветер и снег. Выглянув наружу, он едва подавил крик ужаса. Корабль шел не более чем в сотне иралов над поверхностью, замедляясь и с боем прорываясь сквозь усиливающийся шторм! Один закст знал, как Бриму удается удерживать машину. Там, внизу, в свете корабельных прожекторов, сквозь пелену снега и обломков быстро приближалась разбитая яхта — сомнений быть не могло, всё остальное было погребено под белым саваном. Каким чудом Брим собирался подобраться достаточно близко, чтобы принять людей, оставалось загадкой, но он явно вознамерился сделать именно это. Каким-то немыслимым образом он удерживал корабль борт о борт с обломками, и... вот выдвинулся посадочный рукав «Мщения». С замиранием сердца Спангенберг наблюдал, как тот опускается, стыкуется с главным люком «Авалон Сити» и фиксируется так плотно, будто они находились в Большом имперском космопорту на Авалоне. Со своего места на днище он видел, как люди начали быстро переходить по рукаву на борт «Мщения». Он не мог поверить своим глазам: как Брим ухитрялся держать корабль абсолютно неподвижно в этом неистовом шторме? Он решил, что никогда этого не поймет, даже если ему попытаются объяснить.

Когда поток спасенных в рукаве начал редеть, Спангенберг увидел, как чья-то рука вцепилась в край его люка, затем вторая. В следующее мгновение в проеме показался Барбюс.

— Пора уходить, коммандер! — прокричал он сквозь завывание ветра. — У нас осталось всего несколько циклов!

— К-как вы здесь оказались? — выпалил Спангенберг. — Без страховочного фала вы бы ни за что не смогли пройти по днищу!

— Фал и помог, — ответил Барбюс. — Я использовал его как опору.

Спангенбергу стало дурно при мысли о том, как Барбюс пробирался здесь, перехватывая трос руками и болтаясь над бездной.

— Я не смогу вернуться тем же путем! — крикнул он. — У меня нет сил!

— Тогда я потащу нас обоих, — равнодушно бросил великан. — Но живо — адмирал пойдет на взлет, как только последний выживший окажется на борту.

— Ч-что мне делать?..

— Быстрее, коммандер. Обхватите меня за шею. Живо!

Напуганный до потери рассудка, Спангенберг дрожа выбрался из люка. На миг заглянув в бездну, он зажмурился от ужаса, вцепился в шею гиганта и вверил свою жизнь госпоже Судьбе. Желудок едва не вывернуло наизнанку, когда трос натянулся до предела и они пролетели добрых десять иралов сквозь летящий снег. Но Барбюс удержался и начал продвигаться вперед, перехватывая трос руками, к носу корабля.

После вечности, граничащей с безумием, в течение которой немеющие пальцы Спангенберга то и дело грозили разжаться, Барбюс добрался до люка, буквально втащил их обоих внутрь и с грохотом захлопнул крышку. Ноги Спангенберга подкосились, и он рухнул на палубу, судорожно хватая ртом воздух. Но не успел он почувствовать, как Барбюс помогает ему подняться, их обоих со страшной силой впечатало в кормовую переборку ускорением, которое мгновенно превысило внутреннюю гравитацию корабля. Стиснув зубы от невыносимой боли, Спангенберг представил себе мостик несколькими уровнями выше, где старик, ссутулившись над левым пультом рулевого, сражался за жизнь каждого на борту. Так или иначе, Вилф Брим делал всё возможное, чтобы вернуть их домой, и Спангенбергу оставалось лишь надеяться на успех.

Следующие несколько циклов они вдвоем добирались до мостика почти на четвереньках. Они выбрались из носового трапа в тот самый миг, когда гиперэкраны полыхнули зловещим пурпурным маревом — предсмертной агонией Гиммаса. Однако к этому времени «Мщение» уже глубоко ушло в гиперпространство, подальше от расширяющейся гравитационной волны, которая всего несколько циклов назад обрекла бы их на гибель. Невероятно, но они спаслись, все до единого, несмотря на то, как близки были к катастрофе. Обессиленный Спангенберг рухнул в пустое кресло за навигационной консолью, пытаясь совладать с бушующими эмоциями.