– Обрати внимание на ствол, – сказал Матушкин. – Я вчера стрелял из него.

– А что случилось? Почему ты мне ничего не сказал?

– Ничего не случилось. Покрасовался перед сестричками из Красного Креста. Убил несколько бутылок.

– И с каким результатом? – поинтересовался Самарин.

– Я же сказал: попал во все. Это несложно, с тридцати шагов.

– Я имел в виду сестричек.

– А-а-а… Ничего особенного, украл один поцелуй.

– Наверное, ты не произвел на нее впечатления.

– Совсем наоборот, просто не хватило времени.

Самарин насмешливо хмыкнул и смазал механизм револьвера. Пронзительный визг сообщил, что они прибыли на место. Генерал вымыл руки и выглянул в окно: вдалеке горел яркий шар.

– Что за черт? – буркнул он. – Непохоже на пожар.

– Это, наверное, наша станция, – неуверенно ответил Матушкин. – Электричество. Освещают вокзал фонарями.

– На кой черт? Хоть фронт и в нескольких верстах, но лучше перестраховаться.

Резкий порыв ветра принес запах горелого и обрывки какой-то мелодии. Через минуту Самарин узнал знакомые ноты. «Поля Галиции». Внутренний голос подсказал слова.

– Надеюсь, это не предзнаменование, – кисло буркнул Матушкин, вырывая Самарина из размышлений.

Завизжали тормоза, и поезд остановился на перроне напротив военного оркестра.

– И для кого такой прием? – удивленно спросил генерал. – Они реально приняли меня за инспектора?

– Сейчас увидим, – равнодушно протянул Матушкин. – Может, и автомобиль нам организовали? Я пехотинец, не кавалерист, и у меня задница болит от езды на местных пегасах.

Самарин проворчал что-то невнятное, соглашаясь с ним. Из-за секретности операции у них были документы, дающие право только на инспекцию линии фронта, без права заглядывать в штабные планы и вести разговоры с офицерами. Их принимали за штабных пердунов и игнорировали как могли, предоставляя самых худших кляч. Специальные полномочия они могли предъявить только в критической ситуации.

Руководитель оркестра, майор, отсалютовал и после короткого приветствия проводил их к автомобилю.

– Генерал приглашает вас на скромный обед, – проинформировал он.

– В пять утра? – удивился Матушкин.

– Пока доедем, будет шесть. А мы тут встаем вместе с петухами, понимаете, тут фронт.

Самарин внимательней присмотрелся к нему: мужчине было тридцать, ну, может, тридцать с небольшим. Несмотря на оружие, он мало походил на фронтовика: аккуратно подстриженные усы и ухоженные ногти свидетельствовали о том, что окопы он видел только издалека.

– Этой частью руководит Владимир Лебединский? – спросил Самарин.

– Да, он вас помнит со школы, – пылко заверил его майор.

Матушкин беспокойно заерзал, вопросительно поднимая брови. Генерал ответил ему неопределенным жестом: что-то явно было не так, отсюда и чрезвычайная любезность Лебединского. Ни один уважающий себя полевой офицер не чествовал приезжающего с визитом на фронт штабного, если его не направил непосредственный начальник, что можно было проверить только по телефону. Разве что против него велось следствие и допускался визит инспектора извне.

– С удовольствием встречусь с давним другом, – заверил он.

Майор ответил улыбкой, такой же честной, как и его фронтовые замашки, и начал перечислять достижения Лебединского. Самарин смотрел пустым взглядом в пространство: еще кадетом он научился спать с открытыми глазами, что очень пригодилось во время скучных лекций. «Талант не пропьешь», – подумал он, засыпая.

Штаб Лебединского находился во дворце, построенном местным королем чая еврейского происхождения, неким Афанасьевым. Майор с румянцем на щеках заявил, что хоть и сам носит такую же фамилию, однако не имеет ничего общего с «иудейскими выродками».

– Не хватает нам только погромов, – буркнул под нос Матушкин.

Самарин ткнул его локтем в бок, давая понять, что согласен с ним. Они шли за Афанасьевым, и это давало хоть какую-то свободу выражения эмоций. После покушения на Александра II поползли слухи о том, что среди членов «Народной воли» было много евреев. В результате погромов часть евреев сбежали из страны, другие начали создавать отряды самообороны, а иногда их поддерживали организации с явно антигосударственными намерениями. Меньше всего сейчас Брусилову хотелось связываться с евреями, еще и в канун наступления, к тому же в тылу линии фронта. «Нужно будет осмотреться, – неохотно подумал генерал. – Хотя, может, это только Афанасьев такой идиот?»

– Мы на месте, – дерзко произнес майор. – Генерал Лебединский проводит тут совещания. А иногда обедает с выдающимися офицерами. Столовая рассчитана на несколько десятков человек, так что места хватит и для нас, и для приглашенных гостей, – с легкой ухмылкой сказал он. – Я вас представлю…

– Что это?! – бесцеремонно прервал его Самарин. – На доске.

– Это наши герои, – ответил офицер с удивлением в голосе. – Награждены за мужество. Генерал считает, что размещение таких фотографий в публичном месте поднимает моральный дух.

Самарин подошел к доске. Среди десятка фотографий и нарисованных портретов была только одна женщина: Анна Островская.

– Ах, сударыня Островская, – вздохнул Афанасьев. – Красотка, красотка! Только неприкосновенная. Солдаты ее любят, с тех пор как она вытащила одного из них из-под огня.

– Вы позволяете сестрам милосердия участвовать в битве?!

– Ни в коем случае! – ответил майор. – Островская самовольно покинула медицинский пункт, увидев раненых на поле битвы. Понимаете, санитары погибли. Пока хоть кто-либо сориентировался, она уже выскочила из окопа.

– С ней ничего не случилось?

– Отделалась парочкой синяков. Конечно же, ее сразу представили к награде: она получила орден Красного Креста. Золотой.

– Где можно ее найти?

– В ночлежке при полевом госпитале, недалеко отсюда, как и других сестричек. Это небольшой городок, называется…

– Ваш шофер знает, как туда доехать? – снова перебил его Самарин.

– Конечно.

– В таком случае я пока не приму приглашение генерала и позволю себе позаимствовать ваш автомобиль. Матушкин!

– Слушаю?

– Ознакомься с ситуацией на участке генерала Лебединского и позже составишь рапорт.

– Слушаюсь, Ваше Превосходительство!

Водитель с удивлением воспринял приказ отправляться в госпиталь, явно рассчитывая, что гости предпочтут развлечение, а не работу, но послушно свернул на узкую, плохую дорогу и помчался вперед, ловко объезжая крестьянские телеги.

– Пока нет толпы, а вот через часок было бы хуже, – проинформировал он. – В последнее время мы получаем много фуража и продовольственных запасов. Как и раньше, перед наступлением…

Самарин проигнорировал слова шофера, в этот момент его мысли занимал только один человек – Анна.

Было заметно, что здание находилось на линии фронта: разрушенная крыша и изрешеченные пулями стены говорили сами за себя. Узкие темные коридоры провоняли медикаментами и чем-то, что неуловимо напоминало человеческое страдание. Ничего удивительного – полевой госпиталь.

Он громко постучал, не снимая перчаток.

– Кто там?

Он сразу же узнал ее голос. Значит, не ошибся, сударыня Островская жила тут…

– Я, – хриплым голосом ответил он.

– Сашка? – неуверенно спросила она, замирая в дверях.

– Да.

На ней было выходное платье, хоть и скромное, но явно неподходящее для ухода за ранеными. Похоже, она куда-то собиралась? Подозрения подтвердила небрежно брошенная на кресле шляпка с черным бантом, соответствующим военному времени.