— Знаю.

Говорят разное — молва услужливо разносит сплетни об Аиде Коварном, Аиде-братоубийце. Променявшем брата на подземный мир. Лишившего брата головы над алтарем. Сломавшего великую клятву Стиксом.

Об этом шепчутся нимфы. Всхлипывает мать. Перекликаются смертные в своих селениях. Бормочут в кронах деревьев озорники-ветры, не признаются только — кто нашептал им это.

Ата, когда Персефона спрашивает у нее — что говорят — прячет глазки (каждый раз разного цвета). Склоняет голову, бормочет: «Да всё мы понимаем, просто работа такая» — и бежит, бежит…

Бежит, будто ветер, раздувающий пожар. Разносит ядовитые слова — «коварный», «безжалостный», «брата не пожалел». Говорят — Климен Мудрый изменил своей мудрости, говорят — знался с подземными, говорят — Посейдон был прав, собирая войска против него…

Пусть себе, пожимает плечами бывшая Кора. О нем всегда говорили много. И снова исчезает: без шлема, просто бродя по лесам, слушая пение птиц, блуждая по берегам рек, окунаясь в память. В шепот маленькой, несмышленой девочки: «Расскажи мне о нем… мама».

* * *

Журчит ручей. Ароматы цветов омывают лицо и тело. Птицы в полдень лениво примолкли: ждут, когда можно будет пением поприветствовать прохладу.

И только из прохладного грота долетает тихое пение.

Мать расчесывает дочери медные волосы. Напевает тихую песню о муже, которого зовет жена с пира. Мать хотела бы рассказать о подвигах отца, только вот про отца и так поют во дворце все аэды, и все нимфы закатывают глаза и томно вздыхают — о-о-о! Мы об этих его подвигах не будем тебе рассказывать, Кора!

И потому мать начинает рассказывать о подвигах другого. Кроноборца, Странника и Мудреца. Эпохи во плоти, Победителя Тифона… Аида-Стрелка. А несмышленая девочка все подставляет волосы под гребень и жмурит зеленые глаза — так можно представить, что видишь его. Юношу, выходящего один на один со своим отцом, свивающего из пустоты стрелу, выступающего величественно, твердо… («И коза там еще была? То есть как – пришел с козой сражаться с отцом?! Мама, я не могу о таком не спрашивать, как это вообще могло так быть, это ж Кроноборец!»). Странника и воина, пронзившего горло черной беде — косматому, огромному Тифону. Правителя, построившего Золотой Век.

Увидеть бы, думает девочка, воображая себе дышащую величием фигуру. Посмотреть бы — каков из себя, ну, хоть одним глазком, чтобы было потом, что вспоминать — с трепетом. Услышать бы мудрое слово из его уст — говорят, что он всех насквозь видит, вот интересно, что увидит во мне?

— А потом у них с Герой свадьба была: ох, какая пышная! Климен ведь тогда уже сел на престол, а свадьба царя — это… Ох, сколько роз я вырастила, да и других цветов! Больше только на твою свадьбу будет.

Маленькая девочка улыбается — конечно, будет. У неё будет самая лучшая свадьба — так обещала девочке мама.

Еще ей интересно — как это: быть Герой. Супругой Громовержца, к которой не решается непочтительно обращаться даже ее брат, Посейдон. Нет, не той Герой, которая приходит иногда к матери — утешать после измен отца. Та — близкая, знакомая, расспрашивает о танцах, рассказывает об олимпийских пирушках, о том, у кого какие сыновья родились… Другой Герой — которая… которая с ним.

С далеким, великим, таинственным. Неуловимым. Которым гордится Афина: мудрый правитель! О котором говорит Артемида: ух, как стреляет!

…которого свергнет сын.

— Ох, — шепчет мать, торопливо зарываясь гребнем в волосы дочери. — Ох, когда же это кончится…

Дочь — уже не такая маленькая девочка — отстраняет гребень, отстраняет материнскую ладонь. Смотрит с тревогой:

— Мама, это пророчество — оно разве обязательно должно…?

Мать отворачивает заплаканные глаза и не хочет говорить, не хочет отвечать, не хочет рассказывать о пире, молва о котором разнеслась далеко за пределы Олимпа: о пире, на котором Звездоглазая Рея предсказала: Климена Мудрого свергнет сын.

Мать боится, только не говорит — чего. Кора знает. Говорят — Крон сошел с ума, когда его ударило тем самым страшным пророчеством. Готов был глотать своих детей и истреблять чужих. Гнался за Реей по всему свету, чтобы отыскать и уничтожить свою судьбу — и все равно не избежал её.

Мать плачет и боится повторения. Боится за сестру Геру, которой придется бежать на край света от мужа. За детей, которым суждено быть проглоченными. Боится, что обезумевший Климен начнет выжигать нивы и жизни смертных.

— Мама, не бойся, — шепчет Кора и гладит мать по вздрагивающим плечам. — Он не будет так, он не станет… он не такой.

Почему — не такой? Наверное, потому что очень этого хочется. Потому что когда очень веришь, что кто-то — самый лучший, самый мудрый, самый-самый — не можешь поверить в то, что он будет глотать детей.

— Лучше б его проглотили, — будет потом повторять Афина. Мрачнеющая — чуть только речь заходит об Аресе. С удовольствием описывающая: ха, опять показала этому мальчишке, кто лучше владеет мечом. Или копьем. Или чем угодно. Мудрая презрительно кривится, едва только речь заходит о том, кого называют Клеймом Кронида, бросает слова сквозь зубы — «задира», «глупец», «вздорный неумеха». Иногда даже — «подарочек Мойр».

— Как представлю, что такое будет нами править, — цедит дочь Метиды, с ожесточением затачивая меч. — Иногда думаю — не податься ли жить под землю.

— Мать сказала — меня за него посватают, — шепчет Кора испуганно, и чувствует, как комок подступает к горлу, хотя все слезы уже вылились росой в траву после слов матери. Потому что нельзя, неправильно — выйти за того, кто свергнет Климена Мудрого, того самого, не глотающего детей.

Потому что есть другой, с золотистыми волосами, с улыбкой, на которую хочется смотреть вечно — Аполлон…

Афина бросает острый взгляд. С лязгом задвигает клинок в ножны. И Кора добавляет, давясь слезами:

— Мама говорит — отец хочет, а я…

— Что ты? Будешь царицей Олимпийской.

Глаза у Афины закрыты, спина прямая — прислонилась к древесному стволу. Упрямую черную прядь ветерок колышет.

— Твой отец мудр — он решил породниться с будущим правителем Олимпа. Хорошее решение. Ну, а что тебе достанется такое сокровище… говорят, у подземных — и то жены есть.

Артемида сводит брови, толкает подругу под бок — что это ты, Мудрая, совсем подругу перепугала. А ну, прекрати!

— Так страшен?! — всплескивает руками простодушная Левкиппа.

— Да нет, — говорит Афина как бы нехотя и через силу. — В общем, не такой и урод. На отца похож.

— Ну, ладно тебе! — отмахивается Иахе. — Красавчик же — глаз не оторвать! Кудри — смоль, глаза — будто покрывало Нюкты… Ах, сестры говорят, если уж глянет на кого — никуда не денешься!

Я денусь, думает Кора. У меня есть другой — глаз не оторвать. Которым полнится сердце — через край. Которого не сравнить… не сравнить ни с кем. Мой кифаред, мой стрелок, мой…

Иахе заливается колокольным смехом, а Афина мрачнеет еще и выбрасывает сквозь зубы:

— Ну да, Афродита же с ним как-то ладит. Впрочем, если тебе понадобится помощь, чтобы отогнать Афродиту — зови, я всегда с радостью.

Кора улыбается — совсем чуть-чуть. Представляет: вот суровая Афина носится за томной Афродитой с копьем, доказывая — как не надо красть чужих мужей. Хотя нет, пусть бы и крала. Пусть бы забирала Ареса насовсем, становилась царицей, почести принимала.

Потому что — никогда она не позовет Афину — отогнать Афродиту от ее мужа. Потому что ее будущему мужу не нужна Афродита. Никогда она не выйдет за Ареса Олимпийского, которому предсказано свергнуть своего отца. Уже была роковая встреча: ее танец прервался его зовом, а потом она услышала песню, и поняла, что это только для нее. И в сердце уже пророс золотой бутон, поднявшийся из песен, и его взглядов, и ласковых касаний, и коротких свиданий, и почти уже родившейся веры в то, что они с ее избранником — Аполлоном — будут вместе…