– Ладно. После пошлешь кифареду весточку с требованием носа не высовывать.

– После…?

После кары, конечно, о чем ты спрашиваешь, сестра.

– Бичевание.

Не знаю уж, кто и предложил. Предложений было много – от изгнания на край света, до извержения в Тартар… кто-то предлагал даже – выдать замуж за Таната Жестокосердного, считая это какой-то особой разновидностью жуткой участи.

Для кого это будет жуткая участь – при этом не уточнялось.

– Ну?

Голос у Геры спокоен, в нем отстраненный интерес. Стоим у разных стен темницы. Друг на друга глядеть избегаем – вовсю любуемся закатными отблесками факелов по стенам.

Я объясняю – словно о постороннем. Толкую приговор: повесить за руки и за ноги между небом и землей. Обнаженную, словно провинившуюся служанку. И подвергнуть бичеванию.

– Это хорошая кара. В назидание другим женам-изменницам, – голос богини очагов чуть заметно подчеркивает: женам. Мужей не бичуют за измены. – А после?

Какое «после» будет для меня, жена? Стоит Аресу узнать, какой каре я подверг его любимую мать…

Это мой последний день – вот, чего я добился этим решением. «После» ты будешь обсуждать уже с новым Владыкой – думаю, он позволит тебе взять нового мужа.

– Увидим.

Что же ты не спрашиваешь меня о действительно важном, сестра? О том, кто будет тебя бичевать. О том, сколько народу увидит это? О том, как долго продлится кара и дадут ли тебе послабление в виде нектара на раны?

Ты молчишь, жена-сестра. Молчишь и смотришь в себя – отрешенно. А там, у тебя в глазах – звездная ночь, и поцелуи, и песни, и шепот, и полнота жизни, которой мне никогда не видать. И я не спрашиваю – стоил ли этот десяток ночей с кифаредом Ифитом вот этого – позора, бичевания, суда…

Потому что знаю твой ответ. Вижу по твоему лицу, на котором ясно написано: шел бы ты готовить свою кару, муженек. А меня оставь хоть на немного с моими воспоминаниями. Что ты вообще тут расселся в темнице?

– Когда? – вот все, что ты спрашиваешь.

– В полдень, – и удовлетворенный, короткий кивок. На воспоминания хватит времени.

На то, чтобы сладостью прошлого заглушить и позор, и боль настоящего.

– Они будут смотреть?

Они – это Зевс, Афродита, божки, сатиры, титаны… Киваю – будут. Казнь должна быть публичной. Такой – чтобы каждому впечаталось, чтобы было – кому передать аэдам. Конечно – они будут смотреть…

– Ты не спросила – что они увидят.

Затрепетали ресницы. Гера недоверчиво вперилась в мой шлем – легкий, стрельчатый шлем Аида-невидимки, который я протянул ей. Перевела взгляд на меня недоверчиво.

– Предлагаешь бежать?

– Предлагаю стоять. Или сидеть. Можешь, конечно, и в темнице отлежаться – выспаться после встреч с любовником… Но ты разве хочешь пропустить собственное бичевание?!

Если уж тебя однажды назвали Мудрым – у тебя одна беда: никто тебя не понимает. Скажешь что-нибудь – а вокруг все глазами хлопают: ты что вообще такое завернул? Афина вот жаловалась, что нечасто можно хороших собеседников найти…

Посмотрела бы она на меня сейчас.

– Климен, муж мой… не посетила ли тебя Лисса-безумие?

– Она хотела и даже напрашивалась на визит. Но я его отложил – семь дней назад, ты что, забыла?

– Тогда какая-нибудь из муз?

– Музы – удел Аполлона, женушка.

– Тогда, о муж мой, скажи – не посетила ли тебя покойная твоя кормилица Амолфея и не ударила ли она тебя во сне… куда-нибудь? – блеснула гневной синевой в глазах. – О чем ты говоришь, Аид? Что ты собрался делать?

Как маленькая, в самом деле – столько лет прожили, а она будто бы меня не знает.

– Лгать.

– Поставишь вместо меня служанку? Или набросишь морок? И ждешь, что все поверят? Муж мой, ты самоуверен: Зевс мигом раскусит обман. Как и Фемида, и остальные…

Ну вот, вернулась Гера, куда, спрашивается, отлучалась? Брови нахмурила, расхаживает по камере и вовсю держит речь – какой я неосмотрительный и как именно следует ее казнить, чтобы никто не подкопался.

Я молчу и хмыкаю, проворачивая в пальцах толстый флакон из черного вулканического стекла.

Все на Олимпе слишком привыкли, что Климен Милосердный на самом деле – безжалостный.

Об изворотливости Аида-невидимки все на Олимпе давно успели позабыть.

* * *

– Радуйся, Прополос.

Слово сползло с губ змеёй – шипящей, холодной. Затрепетало язычком, кануло во мрак.

Здесь, на тайных тропах возле Стигийских болот, даже слова оборачиваются змеями. Надышишься здешнего тумана побольше – и сам брякнешься на пузо, поползешь, извиваясь, в трясину.

Под ногами кишели гадюки. Разевали пасти – приветствовали Владыку от всей своей змеиной души. А может, не приветствовали. Может – спрашивали: ты что тут забыл, Милосердный и Справедливый? Тебе положено – на Олимпе. А здешние тропы вообще-то никому особенно неведомы.

Может, только одному отшельнику-лучнику, который когда-то взял это себе за правило – шастать по тайным тропам.

Или Трехтелой Гекате – когда она направляется куда-то без свиты, по своим колдовским делам. Идет… плывет… и гадюки стекаются к ней ручейками – лизнуть трепещущими язычками ноги в алых сандалиях.

Прыгает язычок факела в воздетой руке. Усмехаются два тела – кровавые улыбочки под вуалями… Третье серьезно и почтительно – рассыпает жемчугом ложные приветствия.

– Как мне не радоваться, когда такая честь… сам Владыка Олимпийский… в нашей скромной вотчине… не заблудился ли ты, Владыка? Может – ты спешишь к своему брату, Великому Посейдону?

Его Владыкой назвать – язык отсохнет, Трехтелая?

– Нет. К нему я не спешу.

– Тогда ты здесь, чтобы узнать будущее?

– Оно известно мне.

Да чего там – нужно спросить, кто этого самого будущего не знает. О нем после памятного пира с предсказанием последние сатиры на пьянках рассуждают: «Так это когда Арес папашку-то?»

Три смешка свиваются один, скользят и плавают по туману.

– Ты и правда велик, Владыка. Потому что я не вижу твоего будущего… не вижу в гаданиях и огнях. В моих котлах – чернота, похожая на воды Стикса. Поэтому ли тебя назвали Аидом? Чего же ты хочешь, Аид-невидимка? Чтобы я увидела любовника твоей жены? Рассказала – кто он? Чтобы я дала тебе яд, который убьет его в мучениях – все мужья просят яды, чтобы смазать ими хитоны неверных жен, а жены – просят для неверных мужей… Ты пришел сюда за моим варевом, Кронид?

– Да. За твоим варевом.

Расхрабрившаяся гадюка попыталась кусануть за пятку – и была жестоко бита пяткой по зубам. Тоже, нашла… уязвимое место.

– Мне нужно зелье, которое отведет глаза богам и титанам. Обморочит их и заставит видеть то, что они хотят видеть.

Скользят змеи – гладкие тела. Уползают с тропы, будто шелуха – со слов. Остаются – взгляды.

Два призрачных, один колдовской… против черной оперенной стрелы, не знающей промаха.

«Что ты задумал… Кронид?»

«Собираюсь солгать. Это разве неясно?»

«Разве Владыки лгут? Тем более – разве они лгут, чтобы спасти изменницу-жену?»

«Владыки лгут как дышат. Себе, подданным, врагам. Любовницам. Иногда Ананке. Спроси у Зевса. Или у Аты – она многое тебе может порассказать. О том, каким хорошим оружием может быть ложь».

«Олимпийцам теперь не зазорно брать мысли у подземных?»

«Мы с Атой играли, еще когда я не был олимпийцем».

Что там у тебя во взгляде, Трехтелая? Острие следующего вопроса? Яд насмешки?

Тревога?

– Зелье нужно мне к утру. Ты дашь его мне?

Конечно – она даст. Все, что угодно, хоть все зелья. Владыка ей прикажет, – шепчут тела, а доносится – гадючьим шипением. Правда? Владыка прикажет, хотя… здесь ведь свой царь, так что, наверное, нужно будет сперва попросить приказа у Великого Посейдона – он сейчас пирует где-то там, на поверхности. Ибо без его разрешения – кто осмелится в подземном мире сделать хоть что-то?