– Ты… мне?! Ты это – мне?! Богине домашнего очага?!

Казалось – Гера меня сейчас душить начнет. За пренебрежение ее великой жертвой и ее священной верностью. От этого было как-то пустовато и весело – эй, Ананка, ты такое видала?! Меня тут не свергнет сын, меня жена удушит за предложение пойти к возлюбленному. Давай, переписывай пророчество, только так, чтобы Пряхи твои не поперхнулись.

– Да ты хоть понимаешь, что будет, если кто-нибудь узнает, да ты хоть представляешь, как это на тебе отразится, да ты хоть помнишь, что у нас сын, да ты… ты развратник!!

– Я?!

– Ты думаешь – я не видела, как ты на нее смотрел?! На свою будущую невестку? И сам ведь понимаешь, что не для тебя, и у самого долг, так ты решил меня спихнуть? На ту же тропу?!

Ананка там смеется, за плечами, – ей весело. Нет, ну правда, наверное, обхохочешься: сидит над озером муж и склоняет верную жену к измене, а она упирается. Деметре такое расскажи – а она день-деньской мужа от любовниц отгоняет – пальцем у виска покрутит.

А Гера, кажется, поняла, что лишнее ляпнула. Потому что притихла. Потому что – в цель.

Но не насмерть.

А что бывает с лучниками, которые добычу поразили, но не убили?

Правильно, добыча стреляет в ответ.

И вот я кладу ей руки на плечи и заставляю посмотреть в глаза. Шепчу:

– А сколько, по-твоему, мне осталось, Гера? Год? Два? Больше?! А когда меня… – мотнул головой туда, где взвился боевой клич сына. – После исполнения пророчества – что будешь делать, охранять очаг? Станешь любовницей Зевса? Он ведь не забыл твоей стрелы. Нужен новый щит, Гера. Старый вот-вот… поэтому иди. Иди сейчас!

Пока идиот-кифаред не бросился со скал, или не глотнул яда, или не сошел в подземное царство живьем (я же его оттуда потом замаюсь для тебя выковыривать!). Или кто там вообще знает, что он может. Музыканты – отчаянный народ.

Иди, пока ждет. Вернуться всегда успеешь.

И если уж ты поймала золотую дрянь в сердце, то за все годы, что ты заслоняла меня – я могу подарить тебе хоть это. Короткий толчок – отстранить от себя. Короткий жест – почти что приказ.

Ты свободна, жена.

– Аид…

Проще наверное – чтобы ты ушла совсем. Чтобы я мог объявить: так и так, отпускаю жену на все четыре стороны. Может, даже замуж тебя выдать за твоего кифареда. Только вот сейчас так нельзя: сыну кто-то должен будет помочь удержаться на троне. После… Должен подсказывать, советовать… Иначе Зевс и Посейдон быстро передерутся из-за Олимпа, потом титанята подтянутся, и начнется опять.

Состязание – все против всех.

Без перерывов на пиры.

Значит, ты должна пока что оставаться царицей. Прости меня, жена, я не могу отпустить тебя, могу только отвернуться и закрыть глаза – хватит ли тебе этого?

Лист упал на щеку – теплый, влажный. Нет, это скатилась слеза, когда Гера коснулась моего лба губами.

– Спасибо… брат, – прошептала сдавленно.

Прежде, чем уйти. Шагнуть куда-то, где шелестит песок под сандалиями и в такт кифаре подпевают волны.

К нему.

К своей кучерявой Ананке, не знаю, как там по имени.

Оставив меня – наедине со своей.

Моя, впрочем, тоже где-то загуляла – голоса из-за плеч не подаёт…

Вернуться на соревнования? На пир? Поднимать чашу, подогревать в очаге холодное пламя долга?

Шлем пришел в руку, как спасение. Невидимкой я поднялся с озера – и в воде больше не отразилось ничего, так, какие-то листья плавали. Невидимкой побрел сперва по саду, потом по горной тропе – просто так, куда глаза глядят…

Как будто закончилось соревнование, но пир никогда не начнется.

Все равно ведь сумею отговориться. Занятостью, царством, бунтом… просто солгу. Хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится оспорить мои слова. Впрочем… Зевс так вообще решит, что я за нимфами всю ночь пробегал, могу поспорить – сам он так и сделает.

Что решат остальные – мне тем более наплевать.

Ноги вывели к пещере – темной, средней глубины. От пещеры слышалось ожесточенное чавканье, и неудивительно: неподалеку перед костерком примостился Эвклей и в одиночку сражался с кучей еды и легионом амфор с вином.

Армия противника терпела разгромное поражение.

Козы вот только не хватает, и еды многовато, а так вполне себе – праздник.

Амфору вина я подхватил, не останавливаясь. На ходу снял шлем, бросил Эвклею: «Ты меня не видел» - и прошел себе в пещеру.

– Ну вот, – только и сказал мне вслед жирный распорядитель. – Теперь мне запивки не хватит.

А я что? Я-то как раз на своем месте. Вот бы так… хлебнуть вино из горла раз, другой, вытянуться на волчьих шкурах, вдохнуть дыма от костерка… что еще нужно Аиду Отшельнику?

– Дядя… ой, а я… к тебе. То есть, не гневайся, Владыка…

Задремал, наверное. Или вовсе уснул. Удачно уснул – подсуетил бог сна по старой дружбе!

Вот она – медноволосая плясунья, Ананка моя. Крадется в пещеру тихонько-тихонько, шепчет, сбиваясь:

– А я… я везде тебя ищу, а никто не знает, где ты, даже Гермес не знает, только сказал, что твой распорядитель знает, а я спросила у него, а он говорит – «Да в пещере он дрыхнет». Не гневайся… дядя. Владыка.

На такие сны еще и гневаться! Приподнялся на волчьих шкурах, пошарил вокруг – где гиматий? Во сне или не во сне, а приходится соблюдать хотя бы видимость величия.

Хотя какая видимость! Видок – как у пьяницы записного: хитон перекосился, в волосах травы из изголовья полно, вместо гиматия то амфора, то шлем подворачивается. А вот сновидение пришло как должно. Как полагается – укутанное с ног до головы, только медная прядь высовывается из-под капюшона да кончик любопытного носика.

Глаза она прячет – не осмеливается взглянуть на мятое величие.

– Подойди. Можешь смотреть.

Как, спрашивается, нужно разговаривать с собственным сновидением? Аэды – те, может, вернее сказали бы, а мне как-то ничего не воображается. Сижу на шкурах. Смотрю снизу вверх на закутанную в плащ дочь Деметры Плодоносной, мою будущую невестку, Кору… и в глаза – огненно-бронзовым маревом наотмашь. Каскадом волос, танцем, песней, улыбкой – из памяти.

И хихиканье – почему-то кажется, что торжествующее – Прях. А вслед за этим осознание: я не удержусь.

Она станет женой Ареса. Но быть с ней рядом, в одном дворце – да что там, на одном Олимпе – это будет слишком для меня, и однажды я не стерплю, дам себе волю, отберу у сына то, что сам ему и вручил сегодня – может, на час, но отберу, чтобы хотя бы час владеть чем-то, чем мне нужно по-настоящему…

И тогда все закончится. Перестанет рокотать отдаленное «Будет, будет, будет» в висках.

Арес никогда не простит мне – и меня свергнет сын.

Та, из-за плеч, предупреждала верно: мне не стоило видеть Кору, потому что я невольно сам запустил жернова, которые перемелют меня в труху.

Какими словами нужно приветствовать ту, из-за которой тебя свергнут?!

– Зачем же ты меня искала, о Кора?

– Я… дядя, то есть, Владыка… я, в общем… вот.

Тихо упал плащ с обнаженных плеч – проскользил по нагой, будто мраморной коже. Рассыпались медного цвета локоны - прибойной волной скрыли рифы – высокую грудь.

Вслед за плащом упала моя челюсть.

* * *

Никогда не задумывался – как первый мужчина мог бы смотреть на первую женщину.

Уран – на Гею, например. Когда вот она здесь, а что делать – вроде как и непонятно, в голову три тысячи идиотских мыслей толпой набежало, устроили потеху: скачут друг через друга, на ушах ходят.

Нужно сказать или сделать что-то – да какое вообще что-то, совершенно ясно, что нужно делать, мы боги женатые и нимф не избегавшие, но вот…

Се, внемлите: Владыка неба и суши примерз к полу пещеры и таращится на свою обнаженную племянницу, будто юнец, впервые узревший нимфу на купании. Нет, лучше. Охотник этот, Актеон, о котором рассказывали, что он еще обнаженную Артемиду увидел, за что она его в оленя перекидывала. Вот, наверное, охотник так и смотрел.