– Скоро Жребий. Ананка-Судьба определит, кому из славных Кронидов быть нашим правителем.

Смешка нет, глаза правдивы – мать умеет играть куда тоньше Аты-Обмана.

– А после Жребия будет пир, на котором соберутся отпраздновать олимпийцы, титаны, смертные… и жители подземного мира.

Легкий шелест прогулялся по залу – покрывало? Изумление.

– Спятили они, что ли? – каркнул хрипло Харон.

– Нет, - голос Нюкты-Ночи обволакивает, поёт, скользит. – Их царь поистине мудр. Он стремится показать, что мы не враги, он перебрасывает мосты, он готов идти на мир со всеми – даже сидеть за пиршественным столом с чудовищами подземного мира.

Шелест стал громче – разрастался, ширился. Ата мечтательно хихикнула: «Какой затейник!» Гипнос выпятил грудь («Да меня все равно позвали бы!») Эринии перемигнулись…

– Ко мне гонец прибыл только что – и передал, что на пир зовут всех жителей подземного мира. Всех, кто захочет. Думаю, они скоро огласят эту весть на весь мир. Вы же… многие из вас… будут зваными отдельно. И я говорю вам – все, кто будет зван, пойдут и будут пировать на поверхности.

Молчание упало на зал. Не было даже шепота. Не шуршали крылья.

– Служить не буду! – взметнулась вдруг Лисса-безумие. – Не собачонка – таскать куски со стола у выскочек… пусть псы давятся сами! Пусть…

Умолкла под материнским взглядом – задергалась под ледяной иглой. Звезды-глаза нежной Нюкты стали убивающими.

– Подземные не пируют с верхними, – хрипло прошамкал Харон. Полез скрюченными пальцами в бороду. – Не воюют. Но и не пируют, кроме… – дернул головой в сторону Гипноса, Аты и Мома, как бы говоря – с этих что взять. – Но подземные…

– …нынче в дружбе с поверхностью, – голос Нюкты обжигал морозом северных ночей. – Нужно встретить олимпийского царя с почтением. Должен же он увидеть будущих подданных. Увидеть… вотчину.

Радостно и кровожадно захихикали Керы, прищелкнула бичом Алекто-Эриния. Хмыкнула Немезида: «Такого насмотрится, что и лезть сюда не захочет!»

Даже Харон выпустил из себя сколько-то скрипучих смешков – показывая, что он-то выразит свое почтение новоявленному царю…

– Ты примешь приглашение.

Покрывало больше не шуршало. Но слова порхнули – и стиснули плечи холодными пальцами.

По молчанию, которое ударило вслед за этим, Танат понял, что Нюкта обращается не к Харону. И не к каждому в отдельности.

К нему. Потому и говорит, глядя в искрящуюся стену мегарона.

Вечный клинок скользнул из ножен, попросился в слова.

– С чего бы? – рубанул кратко.

– Потому что так велела я. Ты явишься на этот Жребий. Увидишь нового царя. И будешь пировать со всеми.

Эринии переглянулись и охнули. Гипнос залился дурным смехом:

– Главное – ты уж петь и плясать ему не вели, а то нам нового царя точно не дождаться!

Звездоглазая Нюкта откликнулась своему любимчику мягкой улыбкой. Жестом показала: всё, дорогие дети, вы можете идти, лететь…

– Зачем? – спросил он, когда остальные, посмеиваясь, покинули мегарон.

Сюда долетал храп отца – тихо, из-за стены. Непомерная туша Первомрака ворочалась в опочивальне – было слышно.

Видела дурные сны, наверное.

– Потому что новому царю следует знать, с кем он столкнулся. Потому что, если они решили звать всех, – мы приведем на этот пир самую мерзкую тварь, какая только есть в этом мире. Самое страшное чудовище из всех. Пусть знают.

– Так думают остальные. Забывая о том, что это ты предложила Кронидам править у нас.

Смешок отозвался тихому звону железных крыльев.

– Потому я посылаю тебя. У остальных слишком мало разума. Я хочу, чтобы ты испытал нового царя. Взглянул на него. И сказал – насколько он силён. Насколько умён. И насколько мы правы в выборе.

Храп за стеной зазвучал тише, словно то – бескрайнее, темное, собиралось проснуться.

– Почему ты сама не хочешь на него посмотреть?

В молчании шуршало покрывало. Не давало ответа. Шептало: «Пойдёшь. Сделаешь». Вкрадчиво, как южная ночь.

И еще что-то о ненависти к проклятому чудовищу, нарушившему порядок вещей в мире.

Танат не склонил головы. Ничего не сказал. Свел крылья, уходя из дворца Ночи.

Если ты сын Эреба и Нюкты – тебе очень непросто отказать родителям.

* * *

Правда позвали. Пухлая вестница с радужными крыльями перехватила на поверхности, сообщила с безопасного расстояния. Жестокосердный, не взглянув на нее, свистнул мечом над головой умершего воина – и вестница приняла это как ответ, проблеяла что-то, прыснула крыльями в небеса.

В урочный день он медлил. Мойры резали нити с остервенением: наверняка дочерей Ананки не позвали на пир. Два десятка стариков, сцепившиеся ревнивцы, двое утопленников, погибший охотник, мальчик, растерзанный собаками… Танат взмахивал мечом, не взглядывая на солнце – пусть себе Гелиос гонит коней! Шагал от хижины ко дворцу, от воплей к стонам – и думал: пусть режут. В Тартар пиршество, приказ матери и всех олимпийских царьков.

Смерть не ждут на пирах.

После полудня Мойры устали, Атропос отложила ножницы, и клинок запросился на пояс. Железносердный понял: пора. Шагнул в намеченное место быстро и скучно, не озаботившись сменить серое одеяние или надеть на волосы обруч побогаче.

Чудовище не сделать богом ни хитонами, ни улыбками – Белокрыл может не обольщаться.

Пир намечался на берегу моря.

Там на песке возвышались пиршественные шатры, больше похожие на дворцы – иззолоченные, раскрашенные. В пенных волнах мелькали тела нереид – те решили освежиться.

Под состязания расчистили площадку подальше от моря, ближе к укромной рощице – как будто этим еще мало состязаний… Шатры звенели музыкой – до отвращения разудалой, ликующей. Отовсюду несся запах еды – пиршество было в разгаре. Успели ли они вообще провести жребий? Впрочем, плевать.

Гам, песни, говор – долина кишела кострами и сатирами-лапифами-кентаврами-смертными. В шатры им ходу не было – не та знатность – но зато медового и яблочного вина было – хоть залейся, и на кострах жарились быки, бараны и гуси, и нимфы хихикали возле сатиров, кося глазами в сторону рощи, кентавры ржали и вздымались на дыбы, лоснящиеся от конского и человеческого пота, кто-то плясал, какой-то аэд отчаянно рвал глотку о победе над Тифоном...

Похоже было на битву. На несостоявшуюся битву – все против всех.

В ее разгаре.

Музыка и гомон глушили, вокруг сновали смертные, два-три раза на него налетели – и шарахнулись, где-то сгорела баранья ляжка, воздух пропах прогорклым жиром, и губы сами собой дернулись – сжались в брезгливой гримасе.

Уйти от этих… чуждых.

От не-чудовищ, от чересчур ясного дня, от пира, на котором не место смерти.

Впрочем, в шатре вряд ли будет лучше: мутило при мысли о том, что придется сидеть с олимпийцами, ловить взгляды свысока со страхом, брезгливостью, слышать недвусмысленное: «А этому что тут…» В толпе его замечают через раз, вздрагивают – и принимают за лишнее на пиру видение. Или за родича мормолик – вон они, свита Гекаты, взмахивают крыльями, показывают клыкастые улыбки заинтересованным лапифам. И бледные Коцитские нимфы – где-то в глубине, оттуда долетает тягучая песня.

И можно стоять у разных костров.

Слушать малозначащую болтовню, по крупицам просеивать нужные фразы.

– А мы с Зевсом… ка-к-то раз… и-и-и-ик, на драконов!

– А я думал, откуда Тифон получился-то…

– Д-дурак. Не за этим же на драконов! З-за этим – к нимфам. А у Зевса-то еще и в женушках – Деметра….

Шаг к другому костру.

– Ой-ой, девочки, девочки… а я слышала вот, что Зевс хотел на Афродите жениться!

– Да?!

– Правда?!

– А почему не женился тогда?

– А Деметра обещала с ним иначе – как Гея с Ураном!

– А разве он не сватался к Гере?

– Да-а-а, но Гера же в него стреляла…

– Дура! У Геры просто муженек нашелся. Наш… – с придыханием… – Мудрый.