— Ты думаешь… — осеклась, потом прошептала: — ты думаешь, он больше не придёт? Совсем не придёт?!

Несея молча уставилась на нее. Развернулась, нырнула в волны, окрашенные жутким багрянцем, оставляя после себя ужас вопроса: вдруг не придёт?!

Но он пришёл. Задержавшись на полвека. Шагнул на мгновенно опустевший при его появлении берег. С застывшим, ничего не выражающим лицом оглядел море.

С гиматия на песок тихо сбегали алые капли, панцирь пропах дымом, а взгляд впервые остановил Левку, бросившуюся с объятиями.

Во взгляде было какое-то селение. Разгул опьяневшей от крови солдатни. Женщины, тщетно обнимающие колени, повинные только в том, что их мужчины решили принять сторону Крона. За селением –город. Еще крепость, еще селение…

— Знаешь, мне нравится, когда они меня узнают, — выговорил хрипло, — в первые годы еще пытались… А теперь, стоит мне появиться — и это ломает любое сопротивление. Лучше армии. Они даже не пытаются спрятаться. И всё реже умоляют о жизни. Просят только, чтобы быстрее.

Сделал тяжелый, неверный шаг, покачнулся, словно был пьян от горечи, от взятой роли, от чужих смертей… Уселся на песок, обхватив голову руками, чтобы не слышать криков, постоянно идущих рядом. Когда Левка попыталась обнять — вздрогнул, скрючился, как от боли, вцепился пальцами в берег, как в последнее, что осталось настоящего и чистого…

— Не тронь меня! Не тронь! Отравишься…

Когда он зарыдал — сухо, без слез, вжимая забрызганную кровью щеку в песок, Левка присела рядом. Гладила вздрагивающие плечи, шептала о том, что все хорошо, и что море сегодня прекрасное, и что нужно было прийти раньше…

— Меня боятся называть по имени.

Она расчесывала ему волосы. Он смотрел на море, жадно, полной грудью дышал — она догадывалась, что после пожаров, но молчала.

— Зевсу нельзя в это соваться. Да и Посейдону.

Его не ждут на Олимпе. Он обронил между делом — «Гестия плачет», и Левка чуть было не разозлилась. Вы толкнули его туда, думала она, орудуя гребнем. Сделали Страхом. А теперь сделали так, чтобы ему некуда было возвращаться. Разве можно возвращаться куда-то, где при виде тебя плачут?! Где о тебе только сожалеют? Где, того хуже, тебя боятся?

— Милый? Ты же еще придёшь? Ты придёшь?

Он кивнул, не отрывая взгляда от моря.

И продолжил приходить и исчезать, как раньше, только сестры теперь смотрели с опаской, но это было совсем ничего, зато она сложила новые песни — о любви к невидимке, и о черноволосом колесничем, и о том, что от моря может тянуть новыми встречами. Красивые песни, протяжные — ничего, что приходилось их петь одной.

Она жалела только, что не было детей. Левка много раз говорила милому, что хочет родить от него — говорила просто так, чтобы показать свою любовь, потому что уже в первый раз он запретил ей даже думать об этом, и в душе она смирилась. Нельзя отдать всего себя войне, когда у тебя есть семья. Наверное, это правильно. А войне приходится отдавать себя до конца — чтобы потом однажды наступила победа.

Победа.

Сёстры в ту ночь пели особенно радостно, переливчато — она слышала их с берега, где на всякий случай ожидала: вдруг? Море было немножко горячим, а небо нависало недовольно, остывало, раскаленное, после неистовства последнего боя, но от этого песни о победе были особенно прекрасны, и волны сами лезли под ладонь ласковыми щенками — они тоже знали, что такое победа…

— Устал?

— Да.

Она смотрела, как он зачерпывает обугленной левой ладонью воду, плещет на ссутуленные плечи. Как со вздохом вытягивается на влажном песке, подставляя тело под ее ладони. Хотелось спросить: а что теперь, раз победа? — но в его глазах она прочитала это сама, увидела три жребия, назначенных на завтра.

Море, небо, подземный мир в соседстве с Тартаром.

— Ты будешь приходить?

Он всё-таки был смешной. Зачем приходить, если можно пойти следом? Неважно, куда, вещий старец Нерей — отец — всегда говорил: обращай внимание только на важное. Важно — за кем, а куда — неважно.

Море дышало победительным спокойствием.

Ананка, — взмолилась Левка в остывающее небо, — дай ему море. Он ведь любит море, я знаю, насколько. Дай ему покой и ласку глубин, чтобы затянуть раны внутри. Дай отдышаться от проклятой войны, с которой они вросли друг в друга. Мне неважно, я пойду за ним всё равно. Но если всё кончилось — дай ему море…

— Подземный мир, — немного стеснённо сказала Деро. Смущённо дергала себя за волосы. — А у нас — Посейдон… А ты… не знала?

— Знала, — спокойно сказала Левка. Утреннее море было холодным и белесым — притворялось, что не помнило о ночной ласке. — Сёстры поют.

— А-а… попрощаться ждёшь? Да?

Левка молчала. Знала — он больше не придёт. Ни попрощаться. Ни сообщить эту новость. Ни вообще. Чтобы не искушать себя и её, не позвать случайно за собой под землю — говорят, там только смерть, и все воды ядовитые, а жить только чудовища могут.

Сестра с разбегу бросилась в волны — те обдали её брызгами пены. К Левке волны прикатились тихие, бледные, грустные. Она погладила их ладошкой. Сказала:

— Вы очень красивые.

Нужно было непременно насмотреться на море, впитать глазами, ощутить кожей, унести соль на губах. Чтобы потом не жалеть, не скучать. Чтобы не было искушения вернуться.

Сестры тосковали и пели, тянули руки из волн. Чувствовали близкое расставание. Левка фыркала под нос, собираясь в своей пещере: когда идёшь жить в подземный мир, надо к этому относиться очень ответственно. Вот, например, взять сырные лепешки. И хороший гребень. Ожерелья из ракушек пригодятся — дарить подземным. Хитон… а, ладно, один сойдёт, остальными на месте можно обзавестись.

Когда она выглянула из пещеры, море было ласково-бирюзовым, а сёстры качались в волнах.

— Мы проводим тебя до мыса Тэнар, — сказала Несея. — И споём напоследок.

Песни напоследок были дурацкие и смешные: о нереиде, которую суровый Эрот покарал любовью и заставил сойти в мрачное царство теней. Левка не выдержала, на прощанье залепила рот Несее песком — чтобы не сочиняла дурацкие песни. Потом выскочила из воды и зашлепала по скалам с узелком в руке, распугивая тени. А что, ей можно, она вообще-то к своему Владыке идёт. Миновала Амсанкт — черное озеро на пограничье.

На асфоделевых полях запела — от полноты чувств, радостно, и изумленные тени потекли к ней поближе, слушать.

И вообще, не такой этот мир был ужасный (а что ужасный — то неважно). Гипнос любил сырные лепешки. Нимфы Коцита любили чесать волосы на берегах. Почти все любили песни нереид, а Эмпуса оказалась очень интересной сплетницей.

Правда, море в снах волновалось, стонало и звало, и волны протягивали руки навстречу, и тогда она открывала глаза, смотрела на лицо своего Владыки — напряженное, изнуренное даже во сне — и шептала морю: «У тебя много нереид. А у него — одна. Ему я нужнее».

Какой бой он вёл на этот раз? От нимф она слышала, что мир не признаёт нового царя, что скоро может грянуть бунт, но догадывалась, что битва ее милого — глубже и страшнее. И старалась не мешать.

«Ты так долго не видел штиля, мой милый… Только штормы. Только война. Даже когда не война — все равно война. Разве могу я мешать тебе — домашним очагом на поле брани? Вспомни обо мне, когда твоя война закончится — хорошо? Вспомни, когда наступит штиль».

«Начнётся штиль — и я о тебе вспомню» — откликнулся он тогда. Взглядом. Взглядами они скоро будут говорить в последний раз, на берегу Амсанкта…

Мир замер — копил угрозу несколько дней. Припрятывал, как жадный пёс — кость. Нимфы разбегались и не хотели петь, Гипнос — и то не залетал, Левка бродила по саду из гранатов и черных кипарисов, вслушиваясь в полный нетерпения воздух…

— Бой скоро, — прозвучало тихо и спокойно из-за спины. — Бой скоро, и он проиграет в этом бою из-за тебя. Ты тянешь его назад, в юность, в верхний мир, в море и солнце. Пока ты здесь и заставляешь его жить — он никогда не станет Владыкой, нереида.