Он отложил лист и оглядел стол.

— Господа, я обязан сказать следующее. Бюро не находит в действиях держателя надела ни умысла, ни небрежного отношения к земельному участку. Господин Вернер вёл хозяйство усердно, вносил удобрения в положенных нормах и сверх того, нанимал работников, исполнял обязательства в срок. То, что произошло с его землёй, происходит по всей империи. В центральном округе за последние восемь лет из оборота выведено сорок с лишним тысяч десятин, и ни одного из тамошних держателей никто ни в чём не обвинял. Причина явления Бюро неизвестна. Наука пока не даёт ответа.

Вот оно как. Значит, официально земля просто взяла и испортилась. Сама.

Я покосился на Вернера. Тот сидел всё так же, глядя в столешницу, выступающая вена на виске у него дёргалась.

Мне вдруг стало не по себе. Умысла в моих действиях, положим, тоже не было, я поворачивал русло, чтобы спасти дуб, а не чтобы разорить соседа. И Дорн уже дышит катализатору в затылок, так что настоящая причина рано или поздно вскроется. Но сидеть в зале, где твоего соседа официально признают невиновным в том, к чему ты приложил руку, оказалось занятием на редкость необычным.

— Таким образом, — подытожил Шредер, — аренда подлежит расторжению по причине непригодности земель, без взыскания и без порицания держателя. Надел возвращается в казну. Бюро предстоит решить, списать его из реестра пахотных, как поступили с землями центрального округа, либо передать новому держателю. Прошу высказываться.

В зале зашумели.

Первым поднялся Казимир Корн. Кафтан на нём был новый, дорогого сукна, и держался он так, будто ему уже всё пообещали.

— Списывать нельзя, — заявил он. — Четыре сотни десятин, дороги, амбары, усадьба, водопой. Такое добро в реестре оставлять — грех. Я готов принять надел. Средства у меня есть, работники есть, залог внесу хоть завтра.

— И что вы будете на нём выращивать, господин Корн? — негромко спросил гильдмастер.

— Найдём что, — Корн развёл руками. — Земля отдохнёт, известью пройдёмся, навозу подвезём.

— Вы меня внимательно слушали? — поинтересовался Шредер. — Положительного прогноза, что эту землю можно восстановить, нет.

Дальше поднялся кто-то из мелких землевладельцев с восточных наделов и предложил надел раздробить. Дескать, целиком его никто не поднимет, а по сотне десятин в одни руки будет в самый раз, и каждый со своим куском как-нибудь управится. Идею подхватили сразу трое, и на минуту зала превратилась в базар, где вслух делили чужие поля: кому ближние к тракту, кому дальние, кому усадьбу с амбарами.

Я слушал и молчал. Дробить Преславицу означало похоронить всю мою затею. Русло, если я его когда-нибудь проложу, не разрежешь на четыре части по чужим межам.

— Позвольте, — голос графа прозвучал негромко, но гомон стих сразу.

Фон Вальде не встал. Ему и не нужно было.

— Господа, вы обсуждаете, как поделить телегу, которая в гору не едет, — сказал он. — Позвольте наместнику напомнить, зачем эта комиссия собралась. Империя воюет третий год. Военная подать объявлена месяц назад. Столица недоедает, армии не хватает провизии, а мы сидим здесь и решаем, кому достанется четыре сотни десятин, на которых не растёт даже сорняк. Вопрос не в том, кто эту землю получит. Вопрос в том, кто с неё что-то соберёт.

Он выдержал паузу.

— Я предлагаю рассмотреть кандидатуру землевладельца Войцеха Мейера, надел сорок семь дробь два.

Головы повернулись ко мне. Я поднялся, поклонился комиссии и сел обратно, не сказав ни слова, как и было условлено.

— На каком основании? — Корн даже привстал. — Ваше сиятельство, при всём почтении! Он на фронтире без году неделя, а надел ему подавай сразу с усадьбой?

— Без году неделя, — повторил граф и посмотрел на Корна поверх бокала. — Вот тут вы, господин Корн, оговорились крайне удачно. Господин Шредер, будьте любезны, когда открыт надел сорок четыре дробь В?

Шредер зашуршал бумагами.

— Двадцать шестого числа прошлого месяца, — сказал он.

— Три недели, — кивнул граф. — А надел господина Мейера?

— В прошлом году. Полных четырнадцать месяцев.

— Вот, господа, и вся арифметика, — граф обвёл стол взглядом. — Большинство присутствующих здесь землевладельцев получили наделы этим летом. Господин Мейер приехал сюда, когда на фронтире не было такого количества переселенцев. Принял участок, который Бюро числило безнадёжным, а прежний держатель довёл до полного запустения. За четырнадцать месяцев он поднял его в одиночку и сегодня поставляет провизию по договору с казной исправнее иных старожилов. Я лично проверял его хозяйство.

— Это верно, — подал голос второй чиновник Бюро, тот, что помоложе. — Помидофель, ваше сиятельство? Про него в Остроге легенды ходят.

— И картофель ваш, к слову, у нас в конторе на весь округ обсуждали, — добавил гильдмастер.

Тут в зале началось то, чего я, честно говоря, никак не ожидал.

Меня принялись обсуждать. Вслух. Прямо при мне, будто я не сидел у окна в трёх шагах.

— Я тоже слышал. Клубни, говорят, с кулак.

— С кулак? Мне кум рассказывал, будто у него куст и картошку, и помидоры разом даёт.

— Да брехня.

— Никакая не брехня, я сам видел. Он их графу возами шлёт.

— Господа, — Шредер постучал по столу, но без особого рвения.

— А что господа, — не унимался кто-то с дальнего конца. — Мы же по делу. Нам надёжный держатель нужен, а не тот, у кого мошна толще. У Вернера тоже мошна была, и что? — он осёкся, покосился на молчащего Вернера и добавил тише: — Прошу прощения.

Вернер поднял голову. Впервые за всё заседание.

Он оглядел стол, всех этих людей, которые ещё не так давно боготворили его, а теперь делили его землю и обсуждали при нём его разорение, и на лице у него проступила такая злая, стянутая гримаса. Зубы он стиснул так, что желваки заходили по скулам. Но не сказал ни слова и снова опустил глаза.

Не завидую. Врагу бы не пожелал сидеть на таком заседании.

— Господа, вернёмся к порядку, — Шредер наконец повысил голос. — Я обязан задать кандидату вопрос. Господин Мейер, вы подали в Бюро заявление о готовности принять надел. Готовы ли вы подтвердить это здесь?

Я поднялся.

— Готов. Со всеми обязательствами: подати, недоимки, продовольственная программа.

— Земли непригодны к возделыванию. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И что вы намерены с ними делать?

Вот он, главный вопрос. Я его ждал.

— Восстанавливать плодородие, господин инспектор. Своими средствами и своими методами. Я не прошу у Бюро ни ссуды, ни отсрочки по своему нынешнему наделу. Прошу только землю и время.

— Сколько времени?

— Один месяц до первого посева.

По зале прокатился смешок. Кто-то кашлянул в кулак, Корн громко усмехнулся.

— Месяц, — серьёзно задумавшись, повторил Шредер. — Господин Мейер, восстановление истощённых земель занимает от пяти до восьми лет при самом благоприятном раскладе. Это данные Общества естествознания.

— У Общества естествознания есть и другие сведения, — ответил я. — Магистр Дорн составил протокол на моём наделе шесть дней назад. Копия приложена к моему заявлению. Если Бюро сочтёт нужным, магистра можно вызвать, он сейчас в Преславице.

Шредер молча перебрал бумаги, вытянул нужный лист и пробежал глазами. Брови у него поползли вверх. Он перечитал ещё раз, потом передал лист гильдмастеру.

— Это… — начал он и осёкся. — Господа, воздержусь от оглашения цифр до внесения культуры в реестр. Скажу так. Если протокол верен, вопрос о продовольственных обязательствах господина Мейера можно считать закрытым на годы вперёд.

В зале зашумели с новой силой, уже совсем иначе. Гильдмастер разглядывал лист, шевеля губами и загибая пальцы. Корн вытянул шею, пытаясь заглянуть через плечо соседа.

— Итак, — Шредер положил ладонь на стол. — Прошу высказаться по существу. Кто за передачу надела землевладельцу Мейеру целиком?

Руки поднялись почти сразу. Гильдмастер. Оба чиновника Бюро. Бреннер, поднявший ладонь так резко, будто отдавал честь. Четверо землевладельцев с ближних наделов. Ещё двое помедлили, переглянулись и тоже подняли.