Потом достал из сумки пачку мятых листов и принялся перебирать. На третьем листе он остановился, поглядел на рисунок, на пленника, снова на рисунок.

— Ты глянь-ка, — протянул он с удивлением. — Никак Кривой Мартин собственной персоной.

— Он находится в розыске? — спросил я.

— Всё верно, — сержант хмыкнул в усы. — В центральном округе за ним лет пять розыскной лист висит. Ходил в шайке, что купеческие обозы щипала на западном тракте. Шайку года три как перевешали, а этот утёк и с тех пор браконьерским промыслом, видимо, занимался. И не всегда четвероногим. — Он повернулся ко мне и оглядел меня с ног до головы, задержавшись на перевязанном плече. — Это вы его так, господин Мейер? Один?

— Один.

— Ну и ну, — сержант покрутил головой. — Его в округе матёрым считали. Двоих наших он в позапрошлом году… — он осёкся и махнул рукой. — Ладно. Наше дело доставить, остальное суд решит. Снаряжение и арбалет мы изымем, улики.

— Забирайте, — согласился я. — Мне чужого не надо.

Пленника отвязали от берёзы и повели к телеге. У самого борта он обернулся и нашёл меня взглядом.

— Зря радуешься, хозяин, — просипел он. — Я не первый и не последний. Слух про твоего крота уже по всем трактирам гуляет. А слух, его в телегу не посадишь.

— Пусть приходят, — ответил я. — Приму, как тебя принял.

Телега укатила, и двор понемногу вернулся к обычной повседневной суете. А я стоял у ворот и думал, что в одном этот живодёр прав. Хозяйство моё росло, и вместе с ним росла его цена в глазах лихих людей. Дрожник границу держал, спору нет, сегодня он меня и выручил. Только сигнал сам по себе никого не остановит. Нужны люди, которые по этому сигналу встанут с оружием. Только как это реализовать?

Можно начать с подготовки народного ополчения, о котором мы толковали с Бреннером. Тем более сейчас на моей земле работает больше ста человек. Часть рабочих уже проходит подготовку вместо полноценного рабочего дня, но о результатах я ничего не знал.

Всю эту работу я переложил на Радована, потому что он занимается всей документацией, считает количество отработанных дней.

Я вышел на край поля и глянул на свои двадцать соток.

За ночь мучник переменился. Ещё вчера в пазухах листьев сидели тугие зелёные желваки, а сегодня стебли стояли, увешанные коробочками. Очень странно получается. Ведь мне нужно было ждать примерно неделю, а здесь буквально за пару дней до таких размеров вымахало.

Я посмотрел на поле через «Взор Фермера»:

/Культура «мучник». Стадия: плодоношение./

/Зрелых коробочек: 94. Дозревающих: свыше трёх тысяч./

/Рекомендация: пробный сбор./

Я стоял и смотрел, и, наверное, улыбался во весь рот, потому что подтянувшаяся бригада поглядывала на меня с откровенным недоумением. Люди видели поле, заросшее приземистой травой с коробочками на стеблях. Ни колоса тебе, ни початка, ни стручка. Они первый раз видели такую культуру.

Может, такой быстрый рост был связан с тем, что я перекрыл поток живки для Юлиана Вернера? Пока что трудно сказать.

— Господин Мейер, — не выдержал, наконец, Стась. — А чему вы радуетесь-то? Трава травой. Её хоть есть можно?

— А вот сейчас и проверим. Срежь-ка мне одну коробочку.

Мальчишка метнулся к ближайшему стеблю, посопел над коробочкой с ножом, скорлупа далась ему не сразу. Наконец он подковырнул её по шву, и створки разошлись.

На ладонь Стасю потекла тонкая белая струйка.

Мальчишка замер с раскрытым ртом. Фермерская бригада сгрудилась вокруг, и над полем повисла тишина, какой я на своём дворе давно не слыхал.

— Это что… Мука? — выдохнула Марыля и, недолго думая, ткнула в порошок пальцем, лизнула. — Батюшки. Мука и есть!

— Свят-свят-свят, — Зофья протянула руки к нему, отступив на шаг. — Мука на траве растёт. Не бывает такого, чтобы хлеб без жерновов. Не к добру это, господин Мейер, ой не к добру, еретичество какое-то…

— Зофья, — сказал я терпеливо. — А картофель размером с бычье сердце к добру был? Ты его вчера за обедом ела и не жаловалась.

Бабы прыснули, и Зофья, поворчав для порядка, тоже подошла поглядеть.

— Это, дорогие мои, называется мучник, — я поднял коробочку над головой, чтобы видели все. — Растение само выращивает муку и само её по коробочкам раскладывает. Ни жать, ни молотить, ни на мельницу возить. Вскрыл и меси тесто, добавив немного воды.

Я объяснял им простым и доступным языком. Если бы меня надоумило рассказать про то, что для меня семечко этого растения нашёл живкорой, да и вообще оно реликтовое, проще говоря, не встретишь его нигде, то это бы породило ещё куда большее количество вопросов.

— Так это что же, — медленно проговорил Юрек, — мельники теперь без работы останутся?

— Мельник переживёт. А вот голод в империи, если всё у нас получится, может закончиться.

Я отобрал с десяток самых спелых коробочек, половину отправил со Стасем на кухню, Ванде и матери, с наказом испечь к вечеру хлеб на пробу, на общий стол. А сам кликнул второго мальчишку, Яцека.

— Возьмёшь лошадь и съездишь в Преславицу, в таверну. Там на постое два магистра, Дорн и Крамер. Передашь слово в слово: «У господина Мейера растение взошло, он вас ждёт». Пусть приезжают посмотреть.

— Серьёзно? — переспросил мальчишка.

— Да, всё-таки я погорячился, — весело усмехнувшись, заявил я. — Кого-нибудь постарше с собой возьми.

Магистры прибыли после полудня, на двух повозках, гружённых ящиками с инструментом. Крамер соскочила первой и с ходу зашагала к полю, но Дорн, вопреки своей вечной медлительности, обогнал её ещё у ворот.

Столичный учёный дошёл до первого стебля, опустился перед ним на колени прямо на землю, нацепил на нос увеличительное стекло в проволочной оправе и замер.

— Ребристая коробочка… восковой налёт… — бормотал он себе под нос, осторожно, одним пальцем, трогая скорлупу. — Сколько дней от всходов, Мейер?

— Два-три дня, точно не припомню, — ответил я.

— Так мало? — переспросил он и поглядел на меня поверх увеличительного стекла. — Вы понимаете, что злаку на это нужно шесть недель?

— Понимаю. Потому вы здесь.

Дальше Дорн работал так, что я, старый агроном, засмотрелся. Он обмерял стебли бечёвкой с узелками, выкапывал пробные растения с корнем, укладывал их в ящики с влажной ветошью, брал почву с трёх глубин в стеклянные пузырьки и каждый подписывал. Взвешивал коробочки на аптекарских весах, ссыпал муку в мерные плошки, что-то считал, шевеля губами, и столбиком записывал в толстую тетрадь.

Крамер ходила за ним следом и тоже считала, только по лицу её было видно, что считает она не золотники муки.

— Урожайность с одного растения… — она заглянула в тетрадь коллеги, и брови её поползли вверх. — Это в пересчёте на надел… Господин Мейер, вы хоть понимаете, что это за цифры?

— Догадываюсь.

— Общество готово взять культуру под своё крыло, — Крамер развернулась ко мне всем корпусом. — Полное сопровождение. Регистрация за неделю, семенные станции, поставки изумрудного катализатора по себестоимости. Разумеется, в реестре культура пойдёт как совместная разработка, ваше имя и Общество…

— Нет, — сухо ответил я.

— Простите? Что? — неуверенно переспросила Крамер.

— Всё нет, — усмехнувшись, ответил я. — Совместной разработки не было, вы эту культуру сегодня первый раз в глаза видите. И катализатора мне ваш не нужен. Ни по себестоимости, ни даром. Условие у меня простое, магистр. Культура регистрируется на моё имя, а в протоколе отдельной строкой будет записано, что выращена она без имперского удобрения. От всходов до урожая.

— Это вызов Обществу… — недовольно заявила Крамер.

— Это правда, — ответил я. — Только вызов Обществу у меня лежит в другом русле. Соберите независимую комиссию и проверьте, что ваш катализатор делает с почвой. Возьмите пробы в центральном округе, где его сыплют дольше всего, и сравните с землёй на фронтире. Если я не прав, вы меня публично высмеете. А если прав…