К семёрке я в то утро пришёл раньше, чем на КП, — затемно, по схваченному за ночь насту. Прокопенко был уже у неё, по локоть в моторе, с лампой, и по тому, как стоял, видно было, что от машины не отходил.

— Гриша. На сегодня дашь?

— На один дам, — сказал он, не вынимая рук. — Коренные перебрал, что было, поставил. Но это не новый мотор, Алексей Петрович, это перебранный битый. На один вылет ровно. — Он выпрямился, обтёр руки, и складка у рта стояла та, что я знал. — Грейте его меньше, чем вчера. Меньше нечем просить.

Я пошёл на КП с тем, что мотор у меня на один. Там наряд оказался на два.

— Сегодня два, — сказал Трофимов сразу, не садясь. На КП пахло не картой, а маслом и непротопленной печкой. — Утром и в полдень. Кто сядет с первого живой и с целой машиной — пойдёт во второй. Так стоит вопрос, не я его так ставлю. — Карандаш лёг от взятого немцем Аксая к кружку. — По дороге у него пробки, скопление, он ждёт очереди через речку. Утром бьёте то, что на марше. В полдень — то, что сгрудится у переправы.

— Чем грузить, — Морозов не спросил, уточнил. — Как четвёртого, или сотку?

— Сотку. — Трофимов глянул на часы, потом на меня; ему уже звонили с КП дивизии, это было видно по тому, как он стоял. — У переправы он сбивается борт к борту, на узком. По куче на узком сотка стоит десяти эрэсов. Соколов, по снаряжению, коротко.

— Утром эрэсы все, лента осколочно-зажигательным гуще — по бензину, по бронетранспортёрам, по тягачам. Танк — корма, борт, гусеница, решётки сверху, кто ляжет удобно. Лоб не трогаем, время на него не тратим. На второй вылет, по переправе, — сотки по две, фугасные, в кучу и в саму переправу; кто на узком стоит, тому деться некуда. Восьмёрку поднимаю. Воробьёв справа, Морозов — Сошников, Гладков — Сёмин, Лагутин с Паниным замыкают.

Замыкающим я назвал Лагутина и услышал в собственном голосе осторожность — не за себя, за него. Машину, что он на брюхо посадил, списали, дали другую с переучёта; облетал вчера круг — и шёл на ней во второй боевой за день.

— Лагутин на чём? — Трофимов уже знал, но спросил.

— На восстановленной. Облетал круг. — Я сказал «пойдёт» и сам себе не до конца поверил, и Трофимов это слышал, и не возразил: после Захарова правое место в паре стояло пустым, и каждый борт был на счету.

К семёрке я вернулся, уже зная то, чего не знал, когда он сказал «на один». Прокопенко стоял там же, у раскрытого капота, и по тому, как не спросил, идём ли, ясно было — про два слышал.

— Наряд на два, Гриша. Утром по колонне, в полдень по переправе. Не я так ставлю.

— Знаю, передали. — Он не поднял головы. — На один — это я даю. Второй вы у него возьмёте сами. Я не дам, я не смогу не дать, — это не одно и то же. — Складка легла глубже. — На второй заход у вас будет соблазн дожать. Не дожимайте. Этот заход и есть та цена, про которую я говорю.

— Беру на себя, — сказал я. И взял.

Морозов с Сошниковым легли по середине. Бронетранспортёр открыт сверху — осколочным в раскрытую коробку попадаешь наверняка. Морозов отработал по двум подряд, и оба встали, и снег вокруг зачернел высыпавшейся пехотой; кто не успел соскочить, остался в коробке. Сошников бил рядом, по третьему, по цистерне за ним, — и я отметил краем глаза: добивать не завис, отвалил с захода сразу, без жадности. Гладков с Сёминым работали хвост: Гладков накрыл эрэсами тягач, и тот загорелся и заклинил колею с хвоста, а Сёмин зашёл на ту полугусеничную двадцатку, что мотала трассами, секанул из пушки по расчёту, по щиту, и веер с неё оборвался.

Колонна стояла, зажатая своим огнём с двух концов. Танки в её теле, которых мы в лоб не брали, оказались заперты на голой дороге между двух пробок — без бензина впереди, без пехоты вокруг, без хода.

— Заход второй! Стоят! По коробкам — в борт, в корму, по гусенице! Кто над зениткой завис — ушёл!

Я довернул семёрку на одну из тёмных туш, что встала теперь намертво в теле колонны. В лоб не тронул. Зашёл с борта, чуть сверху, на корму, где над мотором решётка жалюзи и где броня тоньше, и положил по решётке длинную из пушки — осколочно-зажигательным, под углом, как ложилось. Снаряды вошли в нутро мотора, и из-под жалюзи пыхнуло, повалил густой чёрный дым; танк осел, встал с заклиненным или горящим мотором. Не сорвал я ему башню, не взорвал боезапас. Обездвижил. На дороге к Верхне-Кумскому обездвиженный танк — это танк, который туда не дойдёт.

Мотор на этом довороте по корме на низах потянул туда же, куда тянул вчера, — стрелка качнулась к знакомой черте. Я не стал ждать большего: снял ладонь с гашетки, сбросил наддув, повёл ровнее. «Грейте его меньше, чем вчера» — стояло прокопенковским голосом, и я держал обороты ниже, чем держал бы по уму. На один его хватало.

Из боя я собрал все восемь — впервые за три вылета без вынужденной и без подбитого. Доклады пришли коротко, по кругу: все целы, машины держат. Уходя, я через плечо оглянулся на колонну. Она больше не шла — встала, разорванная в трёх местах: голова в двух кострах бензовозов, середина в выгоревших коробках и залёгшей по снегу пехоте, хвост в горящем тягаче. Над всем — столбы дыма, жёлто-чёрные от бензина, гуще и ниже чёрные от резины и моторов. И в теле этой остановленной кишки темнела моя коробка с заглохшим, дымящим из решётки мотором — одна из тех многих, что Гот вёл на Верхне-Кумский, и которая туда сегодня не пойдёт. Возле неё уже волокли трос — растащить, освободить колею. Растащат. Час, два — и пойдут дальше. Час, два колонна стояла, а не шла к нашим, и это был утренний наряд, и он был выполнен.

— Сбор. Домой. Кто цел — заправляемся и идём второй раз.

Прокопенко встретил нас у капонира — стоял и пересчитывал заходящие на посадку машины по головам, как пересчитывают вернувшееся с поля стадо, пока не вышло восемь. Я закатил семёрку в гнездо, оборвал зажигание — и услышал, как тянет из-под капота горячим маслом, тем самым запахом. Он подошёл, накрыл ладонью капот, подержал, послушал ею и не сказал ни «грели», ни «опять» — сказал только:

— Второй на нём — его последний на сегодня. Дальше не дам, хоть Трофимов прикажи. — Он уже снимал капот. — Заправляйте, вешайте сотку. Я гляну, что течёт, пока вешают.

Бензозаправщик подкатил к семёрке прежде, чем встал винт. Я удержал это в голове отдельно: на земле уже считали тот же час, что и я в воздухе, — час, на который колонна встала, против часа, за который её растащат, — и не дали машине доколеситься до упора, чтоб не потерять ни минуты.

Оружейники тащили на тележках сотки, две на машину, фугасные, и подвешивали под крыло, а заряжающие набивали ленты, и кто-то совал мне в кабину термос, и я пил стоя, не вылезая, чтоб не разогнуть спину и не понять, как она устала. Лётчики не отходили от машин — кто сел на крыло, кто стоял, привалившись, и курил молча. Сёмин держал кружку обеими руками и не пил, грел. Сошников смотрел в одну точку. Лагутин ходил вдоль своей восстановленной взад-вперёд, заглядывал под крыло, мешал оружейникам, и я не одёргивал его — он шёл во второй боевой за день, и пусть ходит.

Трофимов пришёл к капонирам сам, не вызывая на КП.

— Сгрудился у переправы, — сказал он коротко. — Разведка дала: на том берегу узко, мост один, он встал колом, борт к борту, ждёт очереди. Танки, бензин, всё в куче на узком. Бейте сотками в кучу и в саму переправу. Кто как сел? Машины как?

— Восемь, — доложил я. — Моя на последнем. У остальных — дробь по плоскостям, тяги целы. Поднимем восемь.

— Поднимайте. — Трофимов не прибавил ничего бодрого. — Разворотите переправу — он на том берегу застрянет надолго. Сегодня каждый его застрявший час — наш.

Скопление у переправы открылось с подхода — не строчкой на марше, а тёмным грудящимся пятном на белом берегу. Немец встал у воды колом: узкий мост, к нему сходились две дороги, и всё, что шло на Верхне-Кумский, сбилось здесь борт к борту — танки, между ними цистерны, грузовики, бронетранспортёры, — и всё стояло, ждало очереди через речку, и деться ему было некуда.