РС ушли вниз с коротким шипящим толчком, оставив за собой дымные нити. Неточные, по площади — иначе ими и не бьют. У головы встали разрывы: один с недолётом, по обочине, второй накрыл коробку, и она осела на дорогу, перегородив её передним.

Я довернул, прошёл из пушек по второму кузову и по третьему. ВЯ била коротко и зло, по две-три, машину подрагивало в такт очереди, и снизу, из-под капота, тянуло пороховой гарью. Под крылом мелькали кузова и чёрный дым от головной. Один, не добежав до кювета, выронил то, что нёс, и упал лицом в дорогу. Люди. Я отдал газ до отказа, прошёл над дорогой на полутораста и пошёл вправо, с набором, в круг.

По спине семёрки прошла дрожь — Ковальчук дал из турели по обочине. — Слева счетверённый. Подавил. — И сразу, другим голосом: — Командир, справа у хвоста вторая снялась с тягача. Разворачивается по кругу.

Этого я с боевого курса видеть не мог. Голова машины смотрела на дорогу, не на хвост. Я взял его доклад как карту: вторая счетверённая ждёт теперь не у головы, а на выходе из круга справа — там, где мы по привычке разворачиваемся пошире. — Принял. Выход из круга короче, влево, под балку. Справа не подставляться.

За мной в круг пошла первая пара. Захаров — по середине, где кузова стояли плотнее; Морозов с Тихоновым — по хвосту, по второй коробке. Гладков с Бабенко замкнули дугу следом, добивая то, что я поджёг в голове. По дороге к мосту встала сплошная полоса — огонь, дым, поднятая земля, — и в неё, один за другим, входили все восемь. Вертушка: пока один на боевом курсе, второй уже довернул, третий заходит, и над колонной всё время кто-то бьёт. Я вёл круг широко и низко, прижимаясь к степи, и держал разворот по той дуге, на которой идущий за мной не попадал в мой след и не лез под мой сброс.

Вторая счетверёнка, та, что Ковальчук засёк у хвоста, теперь доставала нас с правой обочины — с того самого широкого правого разворота. Расчёт уже переехал туда и ждал. Я повёл выход короче и влево, под обрез балки, в её мёртвый угол, где ствол уже не опускается, и за мной этой же дугой пошли остальные. На широкий правый разворот, где немец держал упреждение, не подставился никто.

Второй заход — ниже. Четыреста.

По хвосту, по той коробке, что Морозов только зацепил. Эрэсы. Сразу пушка. Коробка встала, от неё метнулся к кювету один человек. На четырёхстах низ был ближе, цель крупнее — и расчёт у обочины ближе тоже. Трассы счетверёнки теперь висели прямо по носу, тянулись в лоб, наливаясь навстречу. Я довернул на выходе, сбивая ей прицел.

И тут тряхнуло.

Не в мотор — выше и правее, по плоскости, ближе к концу консоли. Машину повело вправо, я поймал её ручкой. — По правой пришло, — Ковальчук. — Дыра с ладонь, по элерону не зашло. — Принял.

Давление масла и температура стояли на месте. Обороты держались на номинале, под две тысячи сто. Ручка ходила вправо так же, как влево — тягу не перебило. Семёрка шла. О дыре по концу консоли я знал ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуть машину на курс: не в моторе, не в управлении, до вечера терпит. Я довернул на круг.

Третий заход я положил по середине колонны, по тому, что ещё не занялось, — пушкой, пока в прицеле оставалось целое. Дорога к мосту встала сплошным дымом, чёрным от горючего и серым от поднятой земли; сквозь него я заходил уже по памяти, по тому, где минуту назад стояли кузова. Захаров доложил коротко: осколком развалило край фонаря, стекло держится, машина идёт. Морозов добивал хвост. Колонна кончилась как колонна — осталось добивать отдельные машины, и за это добивание мы платили временем над живой ещё зениткой.

Над целью мы стояли семь минут.

По нашим меркам это долго. Семь минут — это время, за которое счетверённые с обочин успевают пристреляться по кругу и взять кого-нибудь уже не по плоскости, а по мотору или по кабине. На четвёртом заходе они взяли Сёмина.

Напрямую я этого не видел — был на боевом курсе, держал прицел. Я услышал Панина: — Сёмин дымит. Мотор. Отвернул со снижением, домой.

Я довернул, нашёл Сёмина взглядом. Его машина теряла высоту, за ней тянулся бледный жгут — не чёрный, масляный, а серо-белый, по системе охлаждения; пробило радиатор или рубашку, и мотор теперь жил считанные минуты. Сёмин летал на одноместной, как почти все ещё в эскадрилье; задней кабины, стрелка, глаз за спиной у него не было. Он уходил курсом девяносто, через ту же степь, по которой мы шли утром, к ближнему краю своих. Панин держался при нём, выше и сзади. — Сёмин, что у тебя. — Мотор греется. Тяну, сколько даст. До своих дотяну. — Голос ровный, по короткой форме, без задержки. — Панин, проводи до посадки. Доложишь, где сел. Остальные — ещё заход и отход на сбор, курс девяносто. — Принял, — Панин.

Сёмин убавил газ, осел ниже, к степи, и держал прямую ровно, без рывков — берёг то, что осталось. Панин подстроился выше и сзади, чуть в стороне от его серо-белого следа, чтобы видеть разом и Сёмина, и небо над ним.

Рука уже легла развернуть звено вслед Сёмину — и не развернула. Одна машина уже выбита; вторая, отколовшись от круга над живой зениткой, подарила бы немцу второго, а Сёмину не помогла бы ничем: довести подбитого до посадки хватает одного ведомого, и степь под ним наша. Я дал Панина и остался на круге. Не порыв — машины.

Мы дали последний заход по тому, что осталось от колонны. От головы до моста по дороге стояло сплошь горящее и брошенное; я отработал по последнему целому кузову у моста, проверил, что за мной отходят все, и пошёл с набором на сбор.

Прикрытие — пара Як-1 десятого ИАП — за все семь минут сверху не сошло ни разу. На трёхстах над нами так никто и не появился: немец сегодня держал истребители южнее, над городом, а нас оставил зенитчикам с обочин. По сбору я пересчитал своих. Захаров справа. Морозов с Тихоновым. Гладков с Бабенко. Шесть на курсе. Сёмин с Паниным — двое отдельно, к своим. По утренней работе на северном фасе это был ещё хороший счёт, и я взял на Конную.

В шесть тридцать пять мы сели.

Семёрку я подвёл на свою стоянку у крайнего флажка, развернул хвостом к степи и убрал газ до отсечки. Винт качнулся, встал. По кабине прошла та короткая тишина после вылета, в которой в ушах ещё держится гул, а руки уже сняты с управления и лежат на коленях. Я переждал её несколько секунд, по привычке, прежде чем откинуть фонарь.

Прокопенко был у стоянки раньше, чем я открыл колпак. Он обошёл правую плоскость, нашёл дыру по концу консоли, постоял у неё, тронул рваный край пальцем. Потом подошёл к кабине. — Алексей Петрович. С возвращением. — Григорий Тихонович.

Я снял шлемофон, выбрался на плоскость. Про дыру он уже всё знал сам — посмотрел до того, как я доложил. — По концу правой одна. Элерон цел, тягу не задело, я снизу глянул. К вечеру заклею: заплату из дюраля, на заклёпки, кромку зачищу. Машина к утру будет. — Он отмерял дыру глазом, прикидывая заплату, уже не со мной говорил, а с консолью. — Ещё где брало? — Больше по семёрке не приходило. Михаил скажет по задней.

Ковальчук уже стоял у борта. Поправил в нагрудном молитвенник — коротким движением, которым трогал его, как я понял за три недели, не для веры, а для счёта, как я свои предметы. Доложил Прокопенко по уставному, не глядя в землю: турель чистая, одна лента неполная, по броне за весь вылет не приходило, верх был чистый. — Счетверённую слева на первом круге достал? — спросил Прокопенко. — Достал. Замолчала. Прокопенко мотнул подбородком. За три недели стрелок в задней семёрки перестал быть для него чужим — механик принял его так же, как принимал каждую исправную деталь: по тому, держит ли тот своё.

— Сёмин сел? — спросил он уже у меня, глядя не на меня, а на восток, на хвост семёрки. — Тянул к своим. Панин при нём. Ждём доклада.

Складка у рта, которая встала у него к лету, обозначилась чуть глубже. — Дотянет. — Он сказал это не мне, а в сторону восточного горизонта. — Мотор крепкий. Я его в июле перебрал. Дотянет. — Дотянет, — повторил я по его же шкале.