Захаров оказался у штабной первым. Я подъехал через минуту от стоянки. Морозов обнял Захарова — коротко, левой; правую он не торопился класть на чужое плечо. Потом он повернулся ко мне, и я ему пожал руку левой, не правой, не уточняя — я по его осторожной правой это понял сам.

— Алексей Петрович, командир.

— Морозов. С возвращением в полк.

— Доехал я, наконец, через Бутурлиновку.

— Захаров, — я обернулся к нему. — Часы.

— Часы со мной, — Захаров уже расстёгивал свой правый нагрудный, доставая трофейные карманные на цепочке. Он их держал две с половиной недели в этом кармане, и за это время цепочка чуть потёрлась о ткань, но циферблат был чистый. Захаров протянул часы Морозову. Морозов взял их левой — правая ещё не была для этого готова — и быстро положил в свой левый нагрудный, не оглядывая. Не на проверку. Не на сравнение. Положил, и всё.

— Захаров, — обронил Морозов негромко. — В кабине часы тикали?

— Тикали, не вылазили.

— Я в Анне один час их разбирал левой. По одной шестерёнке за раз. Доделал к двадцатому. Доктор смеялся, говорил — лётчик к матчасти прирастает быстрее, чем к ходячести.

— Доктор у тебя был с юмором.

— Был. Капитан Лебедев, из госпиталя Анны. Я ему обещал — если выживу до сорок пятого, найду и куплю стакан.

— Это правильное обещание.

Морозов отвернулся к крылу. У него сегодня улыбка была другой формы, чем до ранения — чуть уже, чуть медленнее, с задержкой в правом углу губ. Это была видимо привычка к раненой стороне, которая в полку у возвращающихся привычно держится ещё две-три недели после выписки. Я знал по Захарову зимой ту же траекторию. У Захарова к маю улыбка вернулась к прежней форме; у Морозова она вернётся, видимо, к сентябрю — после ранения в правое предплечье восстановление мимики идёт иначе, чем после ранения в бедро. Я об этом подумал коротко, как считает старый врач полка восстановление по типу ранения, по форме, а не по содержанию.

Он пошёл к своей машине. Захаров пошёл за ним — на полшага позади, как ходил за Морозовым с октября сорок первого. У них с Морозовым в полку за год выработалась эта траектория: при возвращении к машине после долгой паузы Захаров шёл за ним, не специально, а просто потому, что машина Морозова была через одну после моей семёрки, и тропка к ней лежала через мою стоянку. Сегодня Захаров эту траекторию воспроизвёл без задумывания, и Морозов на спину Захарова за полшага по ходу не оглядывался — для них обоих этой проверки не требовалось. Я остался у штабной. Кожуховский, который стоял у двери и слушал нас, шагнул ко мне.

— Алексей Петрович, по машинам — подтверждаю на пятое. Завтра утром. Доставят с авиабазы под Камышином, перелётом своим ходом. Стрелки-радисты к завтрашнему получат вашу подпись на закрепление по машинам.

— Хорошо, Иван Емельянович.

— Ты уже думал, кто к тебе?

— Михаил Степанович Ковальчук, из стрелков-радистов.

— Из той четвёрки, что в палатке у штабной?

— Из той самой четвёрки. Из Полтавской области, Лохвицкий район.

— Ты его выбрал сам?

— Я ему сказал в воскресенье — «по моему предчувствию, ты сядешь ко мне». Не приказ был. Не утверждение. По форме — предчувствие. Сегодня я это закрепляю как решение. Я с ним поговорил по математике, потом по семье. Он молчаливый, по работе должен пойти ровно.

— Хорошо. С Бурцевым согласуй на завтра.

Кожуховский не ответил и пошёл к штабной палатке. Я постоял у крыла полуторки. На пыльном борту полуторки осталась тёмная полоса от Морозовского сидения — он, видимо, по дороге не вставал, и за одиннадцать дней пути на гимнастёрке у него осталось ещё одно пятно, теперь с дороги.

Вечером пятого числа за день до прихода машин Кулагин пришёл ко мне в землянку.

Это был третий раз за лето, когда Кулагин стучал в косяк моей двери — первый был в Кашине двенадцатого июня, второй в Калаче двадцатого июля, третий — сегодня. По форме стука я по-прежнему узнавал, что у него есть что-то, и сегодня — без сомнений.

— Командир, разрешите.

— Заходи, Григорий, садись.

Он вошёл, прикрыл дверь. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, открытая на сегодняшней странице с расписанием на пятое августа. Кулагин на неё не посмотрел. Он постоял у двери секунду.

— Из Каменска опять пришло. Сегодня. Через дивизионную связку.

— От кого пришло?

— От бабки по матери. Мать в больнице. Каменск пока ещё наш, но к пятнадцатому-двадцатому, по слухам, фронт там будет.

— Когда мать в больницу?

— Двадцатого июля. Желудок. Бабка пишет — слабенькая. Доктор обещает через неделю на ноги, но без обещания.

Я постоял с минуту. Кулагин стоял, не торопя. У него за месяц в Калаче выработалась эта манера — сообщить и стоять до решения, не давая мне выйти из ответа быстро.

— Григорий, по обстановке. Каменск в зоне фронта будет к концу августа. Бабка с матерью — там. Эвакуация для гражданских уже идёт, по той линии куда. Если они не эвакуируются сами, придёт момент — будет поздно. У нас в полку по сводкам ясно: к двадцатому числу немцы выйдут к восточному берегу Дона на широком фронте. Каменск — на правом берегу Северского Донца, в ста километрах от Дона. Это не сразу, но скоро. Я тебе не могу сказать точную дату по Каменску, потому что точной даты не знаю, но контур у меня в голове такой.

— Я знаю всё это, командир.

— Я отпуска тебе дать не могу. У нас послезавтра — машины. С пятого по двадцатое — сплошная работа.

— Я знаю и это, не прошу.

— Что ты можешь сделать — написать письмо. На бабке адрес есть?

— Есть. На отце адрес есть. Я ему писал в апреле, ответ — в мае, через колхоз. На колхозный адрес отец отвечает.

— Сегодня напиши отцу. Скажи: эвакуация, если можно — пусть сейчас, не к двадцатому. Я могу попросить Бурцева — он передаст письмо по политлинии, оно пойдёт быстрее.

Кулагин подумал секунду. Я по его лицу видел, что он эту опцию у себя в голове уже прокручивал, и что моя подсказка совпала с тем, к чему он сам шёл. У него за месяц в Калаче эта манера у меня в кабинете была вторая — прийти с готовым решением и просить от меня только подтверждения. В Кашине двенадцатого июня он был ещё другим: пришёл с вопросом, не с решением, и спрашивал, наш ли Каменск. Сегодня он пришёл с готовой формой: эвакуация через политлинию. Я ему её только закрепил. Это была траектория, по которой Кулагин в полку шёл от молодого ведомого к лётчику, способному самому принимать решения по своему — медленная, точная, без рывков. Я её у себя в голове отметил отдельно: «Кулагин к августу — почти готов на ведущего пары». До ведущего пары он у меня не дойдёт в этом томе, потому что Морозов сегодня вернулся, и место ведущего во второй паре — за Морозовым. Кулагин у Морозова в ведомых ещё месяц-полтора. Это нормально.

— Хорошо, командир. Я напишу до полночи. Отдам Бурцеву утром.

— Хорошо, тогда так и сделаем.

— Спасибо, командир, за помощь.

Он показал на карту и вышел. Я остался один. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, и в ней под пятым августа я отдельной строчкой записал: «Кулагин — мать в больнице с 20.07, бабка пишет, Каменск к концу августа. Письмо отцу через Бурцева по политлинии — пойдёт 6.08 утром».

Я закрыл тетрадку. На стене землянки висел керосиновый фонарь, и его свет лежал на столе пятном. В углу полога у двери шевельнул сквозняк. Где-то снаружи прошёл часовой — тяжёлые сапоги по плотной земле, размерно. Завтра в шесть мы пойдём на работу, как и каждое утро с двадцатого июля. Послезавтра прилетят машины. Послезавтра вечером в моей семёрке сзади будет сидеть Михаил Ковальчук, сегодня девятнадцатилетний курсант стрелка-радиста, родом из Лохвицкого района Полтавской области. Между «сегодня» и «послезавтра» лежала одна ночь, одно утро работы, и один день ожидания. Я подумал об этом не специально — просто посмотрел на свою тетрадку, и в ней под завтрашним числом было: «работа в полосе Серафимовического направления; машины — после возврата». Под послезавтрашним — пусто.