— Стоял на полминуты, постоял молча, ушёл.

— Молча.

— Молча. Потом скрутил самокрутку и пошёл к своей машине.

Я кивнул. Прокопенко тряпкой провёл по передней кромке крыла семёрки — короткое движение, не любование, рабочая проверка. Я залез в кабину. Запустил мотор. Стрелка оборотов пошла вверх плавно. С соседнего капонира мне был виден Павлюченко в кабине двадцать восьмой — он уже пристёгивал ремни, шлемофон надевал последним. Поднял голову, заметил меня, коротко поднял руку через стекло. Я ответил.

Так у нас было каждое утро большой работы — короткое приветствие через стекло. Сегодня тоже было.

Высота восемьсот, прикрытие — четвёрка истребителей соседнего полка, тип не назван, шли на тысяче ста выше нас, позывной «Сокол-два».

В эфире, через шипение РСИ-3, голос Павлюченко прошёл первый раз ещё над своим аэродромом:

— Хлопцы, спокойно. Идём ровно.

Так он говорил всегда. Медленно, с паузами, с южным мягким «г».

Воздух был чистый. Видимость на пятнадцать километров. Солнце слева сзади. К цели — с запада на восток. Под низом плыли поля и перелески, на полях темнели длинные чёрные пятна — горелое от прошлой штурмовки или просто палы. Вода блестела двумя нитками — две малые речки, названий с воздуха не разобрать.

В кабине было жарко. Августовский день, броня на солнце прогрелась с подъёма. По спине между лопаток текло. Шлемофон давил у виска — я подрегулировал ремень одной рукой, не отпуская штурвал. Запах в кабине обычный, рабочий: горячее масло, остывший пот предыдущего дня в подшлемнике, пороховая горечь в стволе ШВАК справа от ноги. Я этот запах за полтора месяца стал узнавать раньше, чем садился. Сегодня он был как всегда.

Цель — две батареи тяжёлых на закрытых позициях у развилки лесных дорог южнее Ельни. Авиаразведка вчера дала: тягачи в двух местах, пушки укрыты под маскировочными сетями, склад снарядов в перелеске.

— Цель — слева сорок, — Павлюченко.

Я увидел: разрыв в лесу, тёмная развилка, серые квадраты сеток. Поле перед лесом было зеленовато-серое — рожь не сжата, август.

— Заход двадцать пять.

Стандартная школа. Я не вмешивался. Не моя дорога.

Зенитки начали со второго километра. Чёрные облачка пошли прямо по высоте; один разрыв — справа метрах в пятидесяти, машину тряхнуло, по фюзеляжу снизу прошла короткая дрожь, как по столу, по которому ударили снизу кулаком. Второй разрыв — выше. Я держал семёрку за ведущим в полутора корпусах.

— Бомбы.Я прошёл по тумблерам. Сброс — на освобождение. Машина сразу пошла легче — пустая, как будто вдохнула.

Пикирование. На двадцати пяти градусах перегрузка садит в кресло мягко, не сильно. На выводе — другое: грудная клетка плотнеет, уши тяжелеют, рамки приборов раздваиваются на полсекунды. Я знал это движение, оно у меня уходило в руки само. Возврат на горизонт. Снова заход.

Бомбы по батарее. Эрэсы — по тягачам на втором заходе. Я отработал свои: первый эрэс в сетку, второй в орудие, третий мимо — в дерево. Земля внизу подсвечивалась чёрно-красными вспышками. ШВАК у носа стучали глухо, через броню — как будто кто-то очень настойчиво колотил молотком в пол под сиденьем. Воздух в кабине после стрельбы стал кислее, в горло садилась пороховая горечь, я раз сглотнул и забыл.

Склад снарядов взорвался на втором заходе шестёрки — вспышка чёрно-жёлтая, потом ещё одна, потом третья, самая крупная. Лес открыло до ствола.

— Уходим. Курс восемьдесят.

Группа развернулась на восток. И тогда случилось.

Я не услышал попадания — попадание услышать в воздухе нельзя. Я увидел: из-под капота машины Павлюченко пошёл белый шлейф. Тонкий, ровный, как дым от папиросы. Через секунду — стал толще.

— Третий, — Павлюченко в эфире, — ранен. Тяну домой.

Голос ровный.— Иду за тобой, — сказал я.— Не надо. Прикрывай группу. Беляев — за старшего.

Беляев в эфире:— Соколов, останься с Третьим. Группу веду я.

Я подошёл к машине Павлюченко слева, на десять метров выше, на двести позади. Шлейф от него тянулся длинный, белый, потом стал чёрный — масло. Машина медленно теряла высоту. Тысячу — тяжело. Восемьсот — он держал. Я видел его затылок в фонаре: чуть наклонён вперёд, как у человека, читающего мелкий шрифт.

С восточной стороны вышла пара «мессеров». Bf-109. Я их увидел чёрными точками выше. Они прошли на семисотке, начали разворот. Истребители прикрытия с верха ударили на пересечении, связали одного. Второй прошёл сквозь и пошёл вниз — на машину Павлюченко.

Я довернул семёрку, увеличил газ. Двигатель отозвался ровным басом, ускорения почти не было — Ил-2 не догоняет «мессера». Я знал это до того, как штурвал лёг в руку. Дистанция между ним и Павлюченко — четыреста, триста пятьдесят. У меня — больше пятисот. Я не успевал.

Я открыл огонь с предела дальности из ШВАК. Трасса прошла в стороне, ниже. Догон не вышел.

«Мессер» ударил с двухсот.

Я видел его трассу — короткую, две секунды. Машина Павлюченко вздрогнула, шлейф пошёл двойной.

— Третий!Эфир молчал.

Земля приближалась. Внизу была наша полоса переднего края — окопы серой нитью, дальше тыловая дорога, наши тягачи на ней. Павлюченко тянул на брюхо. «Мессер» отвалил вверх — куда-то на свою высоту, добил очередью и ушёл, не оглядываясь.

Машина Павлюченко коснулась земли. Я увидел сверху: плоскости срезает рожью, фюзеляж проседает на брюхо, машину швыряет вправо, левая плоскость уходит в землю и отрывается. Сто метров. Ещё пятьдесят. Остановилась.

Я кружил на двухстах. Низко. Воздух у земли горячий, по машине шла мелкая болтанка от прогретых полей. Фонарь у Павлюченко сдвинулся.

Из кабины — фигура. Голова, плечи, грудь. Перевалилась через борт, упала на крыло. Поползла к корню.

Я считал секунды. Раз. Два. Три.

Из-под двигателя вышло пламя — сначала бледное, потом яркое. Через секунду — вспышка оранжевая, белая в центре. Бензобаки.

Фигура у крыла дёрнулась. Поднялась на колено. Шагнула. И упала.

Я кружил ещё две секунды. На траве у машины никто не двигался. Над ним наша пехота уже бежала — двое от ближнего окопа, один от дороги. Я их видел. Они добегут.

Топливо у меня было на четверть бака. Оставшиеся машины уходили без меня.

— Соколов, веди.Это сказал Беляев. Сухо.— Понял. Курс восемьдесят.— Иду.

Я довернул семёрку. Поднял на четыреста. Группа была впереди, четыре машины. Я зашёл слева сзади.

Голос мой в эфире был такой же ровный, как у Павлюченко за десять минут до этого. Я слышал себя со стороны и удивлялся.

Дома сели через двадцать восемь минут.

Я сел последним. Семёрка пробежала по полосе ровно, я сбросил газ. Прокопенко уже шёл от капонира — широким спокойным шагом, тряпка в заднем кармане, ладони пустые.

Открыл фонарь. Принял парашютные ремни. Я выбрался через борт, снял шлемофон и положил на крыло. Воздух снаружи был мягче, чем казался изнутри: у земли уже подходил вечер, хотя по часам стояло всего девять с минутами.

— Командир, — сказал Прокопенко. Не спрашивал. — Степан Осипович?— Сел на брюхо у наших. Не вышел. — Я помолчал. — Машину осмотри.— Есть.

Прокопенко глянул на правую плоскость, потом на корень, потом снова на меня — и пошёл вокруг, не разворачиваясь спиной. На полпути остановился, шевельнул правой рукой у бедра. Мелко. Крест. Девятый раз за том. Я опять сделал вид, что не вижу.

Я взял парашют под правую руку и пошёл к штабной. Не переодевался. Полоса между стоянкой и штабной показалась длиннее, чем обычно — шагов на пятьдесят больше. На полпути встретился старшина роты с двумя бойцами, тащившими ящик с инструментом, — посторонились, я прошёл, не остановился.

По дороге я успел поймать себя на одном. Внутри было пусто — не радостно, не печально, не страшно, не зло. Совсем пусто. Не та пустота, что после переезда, и не та, что после долгой работы, когда тело просит сна. Какая-то третья. Я её знал по другой жизни — по тому первому полёту в качестве командира экипажа, когда я после посадки в Шереметьеве шёл по перрону и не мог вспомнить, шёл ли я по нему когда-то раньше или нет. Тогда мне было тридцать. Сейчас мне было двадцать. Возраст не помогал, оказалось. Эта пустота приходила всегда, когда между «я» и тем, что было снаружи, на минуту убирали стенку.