— Гармонь… — проговорил я вслух — Гармошка! У меня же есть ориентир, чтоб его!

Я сходил на кухню и вернулся с губной гармошкой, которую принесло приливом с книгами и часами.

Гармошка, это, по сути, набор фиксированных стальных язычков. В отличие от пианино, где струна может растянуться или провиснуть, в ней пластины зажаты в корпусе. Он выдает конкретную частоту, много частот.

На корпусе гармошки мелким шрифтом было выбито: «A-minor». Для музыканта это значит «ля-минор». Для меня это означало «технический паспорт изделия». Значит, инструмент настроен в определенной тональности, и я могу использовать ее как точку отсчета.

Я приложил гармошку к губам и, плотно прикрыв пальцами почти все отверстия, оставил открытым только одно. Резкий выдох — и в тишине кабинета раздался одинокий, чистый тон. Это был мой идеальный камертон. Так мне казалось до второго продува той же ноты.

— Хм, а в чем дело? — высота ноты менялась от того, сильнее я дул или слабее.

Победная радость сменилась прагматичным анализом проблемы. Чтобы получить примерно одинаковую частоту на всем протяжений, надо дуть спокойно и одинаково каждый раз. И даже так звук не гарантировал точности.

— Даа, Володя, — прошептал я. — А дед ведь гнал в музыкальную школу. Нет же, лужи мерить и кораблики мастерить было приятнее.

Я нажал на клавишу пианино, которая, по моим прикидкам, должна была соответствовать этой ноте. Снова прозвучало что-то невнятное. Я взялся за колок и начал подтягивать прикипевший металл. Спокойный выдох в гармошку, четверть оборота, проверка, снова выдох.

В какой-то момент два звука — один из моих легких, другой из черного ящика — слились в один ровный, плотный гул. Я почувствовал почти физическое удовлетворение, как будто забил идеально гвоздь.

Дальше дело пошло по шаблону. Правда, на соль-диезе я чуть не впал в ярость. Эта нота в строе гармошки и в моем понимании пианино почему-то наотрез отказывались дружить. Я крутил колком туда-сюда, пытаясь «поймать» звук, но он всё равно оставался каким-то… косым. Кроме того, он даже в гармошке звучал каждый раз по-разному. В итоге я решил оставить проклятый соль-диез приблизительным.

И вот я выстроил целую октаву и решил проверить звучание аккордов в ней, это, когда не меньше трех звуков сразу.

— Давай, музыка, лейся — пальцы продавили три клавиши от ноты «До» вверх. Бедный Боцман, что попривык уже к странности происходящего, поднял шерсть на загривке.

— Не нравится? — я почесал щетину на щеке — Мне тоже. Что-то не так.

Мой стратегический просчет был в том, что губная гармошка не способна давать одинаковый строй. Выдохи разной интенсивности и усталость металла самой игрушки. Все это искажало настройку тем больше, чем дальше я двигался.

Все, что я действительно мог, это настроить точно одну ноту. И от нее самостоятельно откладывать какие-то интервалы, на что у меня музыкальных знаний не хватало. Но гармошка дала одно — каркас. Грязненько, но все же пианино обретало некий образ инструмента, а не ящика с проволокой.

— Пробуешь новое оружие? — раздался за спиной голос Мирель. — На Боцмане работает!

Русалка заботливо подняла кота на руки, когда тот подбежал жаловаться.

— Сам страдаю! — я улыбнулся девушке, что стояла возле выхода на лестницу — Но бросать работу на полпути не хочется.

— Эта коробка выдает так много звуков. — добавила она — Иногда они похожи на музыку!

— Иногда. — пальцы легонько стучали по клавишам — Иногда и я похож на русалку.

И тут я вспомнил. Вспомнил про способность Мирель. То пение, которым она усыпляла, обладало поразительной точностью. Она не знала нот, не понимала, что такое аккорд или соль-диез, но её слух явно был лучше моего и даже губной гармошки. Это нужно было использовать.

— Слушай, — я посмотрел на неё, и нажал случайную ноту. — Как тебе?

Русалка скорчила гримассу. Я немного подкрутил колок

— А теперь? — молоточек дернул струну

— Хм, звучит будто приятнее. — неприязни на лице Мирель не было.

— Отлично! А давай найдем ему пару? — я ткнул третью клавишу от первой, образовав терцию.

Мирель снова скривилась и замотала головой.

— Неет, ужасно.

Подтянув вторую струну и ориентируясь на мимику девушки, я настроил почти идеальный консонанс!

— Мирель! У меня к тебе предложение, — работы было много, а план обещал результат — Ты можешь помочь настроить эту коробку!

Мирель прищурилась

— Для этого надо будет слушать каждую белую палочку?

— И даже черные, и до победного!

— То есть, ты решил испытывать свое оружие на мне? — она сложила руки на груди — Не устраивает!

— Понимаю! Тогда давай обмен — я уже знал, что предложу русалке.

— Жареная рыба не подходит!

— Не подходит однозначно. — ухмылка тронула мои губы — А личный летательный костюм?

Мирель взвизгнула от радости.

— Правда?

— Конечно, но сначала ящик!

— Идет! — русалка как отрезала и села рядом возле инструмента.

Процесс превратился в своеобразный танец. Я нажимал клавишу и медленно, почти незаметно, крутил колком. Мирель стояла рядом, закрыв глаза, реагировала внутренним ощущением.

Она не говорила «выше» или «ниже». Она просто морщилась, когда звук был грязным, будто только что лизнула лимон. Но как только нота вставала на место, она расслаблялась, а на губах появлялась легкая улыбка.

— Стой! — коротко бросала она. — Вот здесь еще подтяни.

Так мы проработали еще два часа. Мои грубые руки в мозолях крутили тяжелые стальные колки, а она, как живой камертон, фильтровала каждый звук. Это была странная синергия: инженерный расчет и природный дар.

Когда последняя струна была затянута, я медленно убрал инструменты.

— Проверяем, — сказал я.

Я глубоко вдохнул и нажал полноценный, широкий аккорд.

Звук заполнил кабинет. Мощная, гармоничная волна, которая прошла сквозь меня, заставив завибрировать даже старые доски пола. Звук был глубоким, чистым и правильным. А главное, Боцман, он лежал, свернувшись на коленях Мирель, и никуда не собирался уходить.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя приятную усталость в руках.

— Ну что, — посмотрел на русалку. — Как тебе наша коробка⁈

Девушка кивнула и улыбнулась:

— Звучит как музыка. Но теперь ей никого не замучаешь.

— Ничего, — парировал я — Найдем другое оружие. Более эффективное.

Инструмент был полностью откалиброван. Теперь это был уже не черный гроб, а…, скажем так, средство культурного влияния. Оставалось понять, на кого влиять.

Я сделал глоток остывшего кофе и принялся нажимать клавиши, подбирая что-то из советской классики, когда меня окликнула Мирель

— Кстати, — вдруг вспомнила она, — Я зачем шла! Сказать, что на твоих зеленых кустах появились какие-то шарики.

Пальцы зависли над черной клавишей. Значит, прошла неделя с прогноза системы.

— Плоды⁈ — воскликнул я, едва не свалившись с кресла.

Я практически летел на кухню, что аж оступился, рухнул на пол.

— Что, Владимир Иваныч, ноги не держат?

В залитых солнцем желобах, на зеленых кустах висели помидоры. Еще зеленые и даже не крупные, но настоящие. Терпкий, травянистый запах, знакомый с советских огородов, и густая листва, говорили о том, что рассада жива. Все идет, как надо!

Я протянул руку и осторожно тронул пальцем плод. Твердый, упругий и блестящий. Свет падал на зелёную кожицу, и позволял разглядеть тонкие прожилки, расходящиеся от плодоножки.

Для кого-то это просто овощи. Для меня словно дети, которые я лелеял несколько месяцев. Гидропоника работала и давала надежду на овощное будущее.

— Так, а песок, кажется, суховат — я переключился в режим обслуживания. —

Приступил к замене концентрата в гидропонике. Работа не самая приятная, но нужная. Старый раствор, накопивший все соли и органику, отдавал специфическим запахом застоявшегося болота. Я сливал жижу, заливал новый химический коктейль, и в какой-то момент понял, что перепачкался с ног до головы. Рукава рубахи в разводах, на сапогах слизь, да и от самого меня несло, словно неделю работал в рыбном цеху.