Я нахмурился. Это уже было не просто стариковское брюзжание. Витольд по-настоящему разозлился, его аж трясло. Он вцепился в Радована мертвой хваткой и тянул на себя, выкрикивая обвинения одно нелепее другого.

— Никакого перстня я не брал! — Радован попытался отцепить пальцы старика, но тот держал на удивление цепко. — Войцех, да скажи ты ему!

— Витольд, отпусти его, — я положил руку деду на плечо. — Нет у Радована твоего перстня. И внуком он тебе не приходится, ты путаешь.

— Чего я путаю⁈ — старик резко обернулся ко мне, и в его выцветших глазах мелькнула совершенно дикая злость. — Ты-то кто такой вообще? Самозванец! В дом мой влез, землю мою забрал себе! Думаешь, я не вижу⁈ Гулос! Это ты, Гулос, опять воду мутишь!

Меня будто холодной водой окатило. Он назвал меня Гулосом. Бывшим землевладельцем-тираном, которого уже давно упекли за решетку.

Дело принимало совсем скверный оборот.

— Беатрис! — крикнул я. Охотница, всё это время наблюдавшая за сценой, тут же подошла. — Помоги усадить его на лавку.

Мы вдвоем кое-как оторвали трясущегося старика от Радована и усадили на широкую лавку у стены. Витольд продолжал что-то бормотать, грозить кулаком и сыпать обвинениями, мешая в одну кучу Гулоса, историю про перстень, давно умершую жену и сенокос десятилетней давности.

Радован отошел в сторону и посмотрел на меня круглыми от испуга глазами.

— Войцех, да он… он совсем умом тронулся, — прошептал помощник.

Вот это меня и насторожило. Я присел на корточки перед стариком и внимательно вгляделся в его лицо. Зрачки у Витольда были разного размера, взгляд плавал, не мог сфокусироваться на одной точке. По подбородку стекала тонкая струйка слюны.

В прошлой жизни я насмотрелся на стариков с угасающим разумом. Болезнь эта подкрадывается медленно, годами. Человек забывает имена, путает дни, теряет нить разговора. Но она не накрывает за один день, превращая спокойного деда в буйного безумца, который кидается на людей с кулаками.

Память у Витольда шалила, да, но соображал он вполне здраво… Нет, тут что-то другое. Деменция так стремительно не прогрессирует. Словно у него была «белочка» или чего ещё похуже.

— Витольд, — нащупывая пульс, я взял его за руку. Сердце колотилось часто, неровно. — Витольд, посмотри на меня. Ты сегодня ел что-нибудь? Пил?

— Бражку пил, — неожиданно осмысленно буркнул Витольд, а потом снова уплыл, забормотал про какого-то соседа. — Хорошая бражка вышла, забористая… крепкая…

Бражку. Я мысленно усмехнулся бы, не будь всё так серьёзно. Старик гнал самогон, это давно ни для кого не секрет. Видать, перебрал вчера, а с утра его и накрыло. Белая горячка — штука страшная, человек в ней и впрямь может черта увидеть, и на родню с топором кинуться.

Только вот незадача. От Витольда не несло перегаром. Совсем. Я наклонился ближе, принюхался — нет и намека на на сивушного дух. А белочка на пустом месте не приходит. Тут либо запойного несколько дней мучает, либо…

Я отогнал лишние мысли. Гадать можно долго, а старику плохо здесь и сейчас. Зрачки разные, руки трясутся, слюна течет из рта, бредит, буянит. Чем бы он себя ни траванул, ясно одно: соображать он перестал, а сил в нём — хоть отбавляй. Сейчас он Радовану рукав порвал, а через час, глядишь, и за топор схватится, приняв кого-нибудь за Гулоса.

Оставлять его в таком виде нельзя. Ни запереть, ни связать — не зверь же. Нужно срочно обратиться за медицинскую помощь в город.

— Беатрис, — я поднялся на ноги. — Запрягай Сивку в телегу. Повезём его в город, к лекарю. Сам я с ним один не управлюсь, если опять буянить начнёт.

Охотница молча кивнула и зашагала к телеге. Лишних вопросов она задавать не стала — одно из качеств, за которые я её ценил.

— А я? — подал голос Радован.

— А ты останешься на хозяйстве, — отрезал я. И, видя, что он собрался спорить, добавил тише, чтобы не слышала Элиза: — Нечего тебе в городе мелькать раньше времени. Приглядишь за сестрой и за участком.

Радован хотел было возразить, но осёкся, сжал губы и кивнул. Понимал, что я прав.

Дорога до Острога-на-Выселках вымотала меня сильнее, чем день в поле. Витольд то проваливался в тяжёлую дрёму, то вставал и принимался хвататься за борта телеги, грозя кулаком невидимым врагам. Раз даже попытался перевалиться через край, решив, что мы везём его топить в реке. Беатрис, сидевшая рядом, без лишних слов придавила старика к соломе крепкой рукой и держала так, пока тот не угомонился.

— Совсем из ума выжил старик, — коротко обронила она. — Видала я людей, что грибов не тех поели. Очень на это похоже.

— Чёрт его знает! — выругался я вслух. — Лучше всё-таки дождаться вердикта лекаря, чем делать поспешные выводы. Не думаю, что Витольд мухоморы от белых грибов не отличит.

Лекаря в городе я отыскал не сразу. Благо, что люди в городе подсказали, где живет врач. Дом его стоял на тихой улочке, над дверью висела пахнущая краской вывеска с красным крестом.

Лекарь оказался совсем юнцом — тощий и бледный. Нетрудно было догадаться, что на фронтир он приехал недавно. Потому что выглядел так, будто сам только-только встал с больничной койки. Сестра и мама выглядели похожим образом.

— Кладите его сюда, — указывая на кушетку, засуетился он. — Что с ним? Упал? Ударился?

Мы с Беатрис уложили притихшего Витольда. Я коротко, без лишних подробностей, описал, что стряслось: память сдала с неделю назад, а сегодня утром — буйство, бред, не узнаёт никого, кидается на людей.

Лекарь придвинул табурет, оттянул старику веки, заглянул в глаза. Пощупал пульс, долго считал, шевеля губами.

— Перегаром не пахнет, — тихо пробормотал он. — А я было подумал, что последствия воздействия алкоголя… — Он надавил пальцем на запястье Витольда, потом на шею. — Зрачки разного размера. Кожа сухая, горячая. Интенсивное сердцебиение… Любопытно.

Он выпрямился и посмотрел на меня. В глазах его была видна смесь азарта и растерянности. Так смотрит ученик, которому впервые попалась задачка из тех, что в книгах помечают звёздочкой.

— Видите ли, господин, — начал он осторожно, — на простое пьяное беспамятство это не похоже. Клиническая картина совсем иная. А тут… — Он развёл руками. — Признаки такие, будто человек принял внутрь некое одурманивающее зелье. Возможно, не единожды, а помалу, изо дня в день — оттого и память поплыла постепенно, а сегодня просто произошел криз.

— Отрава, значит, — глухо проговорил я.

— Я бы не спешил с таким словом, — лекарь поднял палец. — Иные травы и коренья мутят рассудок, если по незнанию класть их в питьё или в пищу. Дурман, белена, спорынья в муке… да мало ли. Точнее сказать не возьмусь, не зная, что именно он ел да пил. — Юнец смущённо почесал затылок. — Я, признаться, в столице больше по книгам учился, живых таких случаев у меня…

Он не договорил, но и так было ясно: опыта у парня с гулькин нос. Но голова на плечах у него была. Внимательно осмотр и опрос старика провел. Главное, что он смог заметил важную деталь — дело не в пьянстве.

— Что делать-то? — вмешалась Беатрис.

— Покой и питьё, — оживился лекарь, явно радуясь, что хоть тут может дать дельный совет. — У меня есть отвар из пустырник и валериановый корня. Они должны унять немного. Поить придется три раза в день, по полкружки. И воды давать вдоволь — пусть тело само погань выгоняет. — Он принялся греметь склянками. — А самое наиглавнейшее отыщите, чем он травился. Покуда отраву не уберёте, никакие отвары не помогут.

Я слушал вполуха. Главное я уже понял. Витольд чем-то себя травил — долго, изо дня в день. И теперь мне предстояло вернуться в его избу и отыскать эту дрянь, пока старик не свёл себя в могилу.

Витольда мы оставили у лекаря, тот вызвался приглядеть за стариком до вечера, заодно понаблюдать, как подействует отвар. Денег за «дневной стационар» и лечение я отсыпал щедро. Беатрис я оставил рядом с участком. А сам, не теряя времени, поехал в Преславицу.

Вскоре я подъехал к дому Витольда. Давно, конечно, здесь не был. Я сразу заметил неладное: покосившийся забор, заросший сорняком двор, открытые окна в доме. Видно, последние недели старику было не до хозяйства.