«Но они будут следить за Джаддом», — возразила Селена.

«Если не объявят ему войну...», — мрачно согласился я, обратив взгляд на Кассандру. «Думаю, тебе лучше не уходить...» Я снова заколебался, балансируя на грани. Настало ли время? Я резко вдохнул, почувствовав аромат цветочных духов Селены.

Я хотел поговорить с Кассандрой наедине.

«Как скоро корабль опустеет?» — спросила Кассандра.

Я посмотрел на нее, по-настоящему посмотрел, зная, что это почти в последний раз. Это было все, что я мог сделать, чтобы не сломаться здесь и сейчас, не разбиться на десятки тысяч мелких осколков. Только слова Гибсона, скучные панацеи, чья эффективность износилась веками передозировки, помогли мне собраться с силами.

Горе — это глубокая вода. Горе — это глубокая вода.

Плыви, старый дурак.

Утр пробежал мимо, его ноги, похожие на пальцы, барабанили по палубным плитам, когда он спешил мимо.

Слишком скоро, был ответ.

«По оценкам Эдуарда, еще шесть... семь часов».

«Ты действительно собираешься уничтожить его?» Неодобрение Кассандры было очевидным.

«Да», — кивнул я. «Как только мы уйдем».

«Ты знаешь, что я считаю это безумием», — нахмурилась она. «Твой приятель Лориан прав. Лучше уничтожить Землю и плевать на последствия».

«И сколько невинных жизней мы уничтожим вместе с ней?» Здесь Скороизменится говорил о горных племенах населявших руины древнего Рима, о девушке, которую его отец захватил в плен, чтобы сделать из мальчика, которым он был, мужчину.

Настоящую сабинянку.

На Земле все еще жили люди. Те, кто не был связан с Капеллой.

Мог ли я уничтожить их?

«Я не уничтожал Гододдин», — ответил я. «Сьельсины избавили меня от этой муки. Я сделал то, что сделал, для блага галактики. Для блага человечества. Уничтожение Земли было бы ради нас самих».

И мои видения закончились. Моя работа была выполнена.

Абсолют приказал мне сделать то, что я сделал. Уничтожить сьельсинов. Наблюдателей. Уничтожить солнце Гододдина.

Он не приказал мне сжечь Землю и всех ее жителей.

И поэтому я не мог. Не хотел.

Увидев выражение смятения на лице моей дочери, я смягчился. «Капелла не устоит, Анарьян. Всему приходит конец».

Проплывающий мимо корабль претерпел ряд изменений, связанных с запуском. Через мгновение эти ошеломительные железные руки отпустят его.

«Я почти жалею, что не иду с ними», — сказал я, не глядя ни на одну из женщин. «Мне бы хотелось в последний раз подняться на Гефест. Увидеть старый дом и снова встретиться с мастером Гидарнесом». Но я больше никогда не узнаю вкуса вишен, не почувствую их аромат, смешанный с дымом горящего камня, и не увижу, как пар поднимается из нашей лагуны, где погас огонь горы. Я больше никогда не увижу дорогого старого Алдию и не буду гулять с ним по саду под музыку смеха и пения цветов.

Но все эти хорошие вещи были, и некоторые — по крайней мере — останутся.

«Однажды мы вернемся, — сказала Кассандра, — мы вернемся все вместе. Все мы».

Я посмотрел на Селену и почувствовал, что меня разрывает на части.

Я отпустил поручень и, высвободившись из объятий Селены, сделал, пошатываясь, четыре или пять шагов вдоль смотровой площадки, наблюдая, как черные корабли падают в космос, как обсидиан в чернила.

Так же как и мое сердце.

«Все это может провалиться», — произнес я. «Мы все можем скоро умереть».

Кассандра почти не задумываясь ответила: «Тогда мы вместе увидим Амму».

«Еще нет». Я продолжал идти, заставляя их обоих следовать за мной. Из шипящих машин над головой вырвалась струя пара, и черный корабль отдалился, сверхмощные двигатели погружали его в тишину. «Давайте не будем так поспешно разбрасываться своими жизнями...» Моя рука нащупала маленький свиток, распечатку, которую сделал для меня Пританис. «Пойдемте. Еще есть работа».

Из всех расставаний в моей жизни было только одно более болезненное. Но так было нужно, так и должно было быть. О, Кассандра, где бы ты ни была, пойми: путь, по которому я шел с момента нашего расставания, был ради нас всех. То, что я сделал, я сделал для тебя, для них, для всего человечества. О путешествии, которое привело меня обратно на Колхиду, я ничего не скажу, потому что нет слов, чтобы описать это, и никто мне не поверит. Даже ты.

Но это сделано. Это свершилось.

Я думал, что никогда больше не увижу тебя.

Возможно, я и не увижу... но я искал тебя, дорогая дочь, в дни и годы после моего возвращения.

Мне так много нужно тебе сказать, так много того, что ты — и только ты — поймешь.

Но если я никогда не найду тебя. Если мы никогда больше не поговорим... знай: твой отец любит тебя, и твоя мать любит тебя, и я так горжусь той женщиной, которой ты стала. Я молюсь, чтобы ты была здорова, чтобы ты была сильной, чтобы ты... поняла.

Я недолго пробуду на Колхиде. Моя история почти закончена, и когда она будет закончена, мы оставим эти страницы в королевском архиве — в моем архиве, в некотором смысле — и уйдем. Запись о моей борьбе, моем правлении... и о себе. Когда я оставил тебя на «Демиурге», то думал, что меня ждет только смерть. Думал, что моя задача выполнена. Теперь я знаю, что этого никогда не произойдет.

Я достаточно долго играл роль схоласта.

И если нам повезет, то, возможно, пройдет совсем немного времени, прежде чем эти страницы будут найдены, и мы с тобой, возможно, встретимся снова. А пока... есть концовки, дочь моя, и это наша...

Ты помнишь это так же отчетливо, как я, Анарьян? «Аскалон» ждал, стоя в центре того огромного трюма... Ты верила, что мы вместе поднимемся на борт и последуем за черными кораблями и дануанцами в изгнание и ночь. Ты ушла вперед, чтобы помочь Эдуарду с последними сборами и приготовлениями. Селену — без твоего ведома — я отправил на шаттл, который ждал, чтобы отвезти нас обоих на «Бурю», на Тенбу, к нашей судьбе.

Так что мы остались одни. Могли побыть наедине.

Огромные двери трюма были открыты, и в них заглядывали горящие звезды. Ты чувствовала их, как я их чувствовал? Как множество пылающих глаз, горящих вдали?

Ты чувствуешь их сейчас?

Ты наверняка слышала, как я приближался, мои сапоги звенели на полу того огромного помещения. Я видел, как ты появилась на верхней площадке трапа, спускаясь из тени, держа руку на поручне. Я так часто думал, как сильно ты похожа на свою мать. В те последние мгновения ты была похожа на саму себя. Я часто задавался вопросом, почему ты отказалась от новой руки. Сначала я думал, что это безумие. Я твой отец. Мне хотелось, чтобы ты была целой, исцеленной... Мне никогда не хотелось причинять тебе боль. Мне хотелось, чтобы тебе никогда не причиняли боли. Но эта боль - твоя, и ты носишь ее с гордостью. Поэтому ты отбросила свою мандию, не так ли? Тогда я думал, что это знак того, что ты отказалась от той части себя, которая всегда значила для тебя так много: твоего джаддианского наследия.

Теперь я понимаю.

Она скрывала твою боль, этот знак чести... триумфа, который ты будешь носить, пока Абсолют не смоет всю боль... Выбрал бы я то же самое на твоем месте? Я был на твоем месте, но у меня не было выбора. Сагара вернул мне украденную руку, прежде чем я смог возразить им обоим. Такова была воля Абсолюта. Если бы у меня был выбор, я бы, думаю, принял его, а не нес с гордостью.

Гордость.

Ты лучше меня, я думаю. Надеюсь. Это все, на что может надеяться отец. Чтобы его дети были — стали — лучше него. Вот почему я сражался, дорогая дочь, почему я сделал... все, что сделал.

Для тебя.

Вот почему я должен был тогда покинуть тебя.

Чтобы освободить тебя и других.

«Где Селена?» Простой вопрос. Нет простого ответа.

«Она не придет», — ответил я и остановился в десяти шагах от подножия трапа.

Я видел, как изменилась твоя осанка. Твоя рука соскользнула с поручня, твое лицо, которое раньше сияло, как маяк, стало непроницаемым и замкнутым. Как же я ненавидел это. То, что я сделал тогда. Когда твой голос вернулся, он был напряжен, как струна фортепиано, и столь же резким. «Куда она направилась, Абба?»