– Реки времени? – с большим трудом выговорил я.

Я до последнего не исключал возможности, что Сириани вовсе не пророк, что будущее, открытое ему, – всего лишь плод его фантазий, воплощение мечтаний и желаний. В глубине души я надеялся, что его видения ложны.

Но Сириани кивнул:

– Наблюдатели видят все, а я вижу их глазами. Точно так же, как ты видишь глазами Утаннаша. – Сириани повернулся вполоборота и снова вскинул вверх два пальца. – Я добьюсь, что ты расскажешь мне все, что я хочу знать. Даю последнюю возможность: где твой император?

– А вы сами не знаете? – спросил я наобум, вовсе не будучи уверен в успехе.

Сириани махнул другой рукой, и один скахари снова хлопнул меня по животу плоской стороной сабли.

– По-твоему, мы тут в игры играем?

Я решил, что это означает «нет».

– Velenammaa jatti wo! – Сириани опустил два пальца.

«Уведите его!»

В глубоких водах внизу что-то обитало. Время от времени оно шевелилось, нарушая спокойствие черной водной глади. Эта гладь была так близка, что опусти – подними – руку, и почти дотронешься до нее.

Почти.

Это стало бы подарком судьбы. Пытка на стене переносилась тяжелее из-за того, что мне давали передышки. Пытка в яме переносилась тяжелее из-за отсутствия передышек. Мне привязали обе ноги и руку к груди и подвесили за лодыжки, без еды и воды. Сначала я висел у самого края ямы, но дюйм за дюймом мучительно опускался вниз, к воде. Я преодолел уже полсотни футов и должен был бы давно потерять сознание, если бы не аккуратный надрез, который мне сделали у виска. Таким образом кровь, приливавшая к голове и рано или поздно заставившая бы меня отключиться, по капле выходила наружу.

На то, чтобы достичь дна, потребовалось несколько дней.

Я давным-давно потерял счет времени.

Это был уже третий раз. Или четвертый?

Одну руку оставили свободной, ею я мог бы просигнализировать, что сдаюсь и хочу, чтобы меня подняли, – рассказать. Однажды я подал сигнал, но когда мне принесли воды, я выплюнул ее в лицо тюремщикам и снова оказался на цепи.

Не помню, когда и почему меня подняли второй раз. Наверное, оказался при смерти. Я смутно различил твердую подстилку и писк медицинского оборудования.

– …потерял слишком много крови, – произнес женский голос.

«Северин?» – подумал я.

– И почему у этих палатинов непременно четвертая группа крови с положительным резус-фактором? – спросил какой-то мужчина.

– Это из-за древних суеверий, – ответила женщина. – Одна из корпораций, занимавшихся выведением родословных, была ниппонской.

– Вы были правы насчет его неврологических снимков, – сказала другая женщина. – Никогда прежде такого не видела. Империя по-прежнему в чем-то опережает нас.

– Это не имперская работа, – ответил мужчина, и это точно не был Урбейн.

– Случайная мутация? – предположила вторая женщина.

– Маловероятно, – ответила Северин.

Когда меня опять опустили в эту ужасную яму, то ввели по игле в руку и бедро, чтобы подавать питание и переливать кровь. Спать я не мог. Умереть не мог. Через определенные промежутки времени кто-то из сьельсинов подходил к краю ямы и бряцал цепью.

– Sikarra! – кричал мне тюремщик-нелюдь.

«Признайся!»

Я отказывался, и цепь дергали так, что я бился о стену и будил существо, жившее в воде. Зажмурившись, я чувствовал, как капает с головы кровь, еще сильнее пачкая мои переросшие волосы. Когда я открывал глаза, то оказывался уже в другом месте.

Все воспоминания о Дхаран-Туне разбились на такие фрагменты. Кадры, сделанные мной сквозь боль и забытье. Редкие просветления лишь подчеркивали бесконечный ужас. Наконец меня подняли обратно в пещеру и оставили залечивать раны до тех пор, пока я вновь не смог предстать перед шиому, Пророком.

Помню, как его лицо нависло надо мной из темноты, где я лежал на полу пещеры.

– Я устал от этих игр, – щурясь, произнес он. – Говори, где твой император.

Как будто наяву, я почувствовал дым от свечей и смолистый запах мирры – знакомые, траурные ароматы Капеллы. Одетый в белое император стоял на коленях в молитве, раскинув руки. Он был один. Перед ним был почти пустой, если не считать изваяния Бога-Императора, алтарь. Плафон над головой был расписан фресками с изображением Земли. За высокими узкими окнами раскинулся город Сананна.

Несс.

– Говори, где твой император.

На языке завертелись названия планет. Несс. Гододин. Баставена. Сираганон. Перфугиум. Я не смел их произнести.

Я висел над темной водой, в висках стучало. Внизу, в глубине, мерцали ведьминские огоньки. Сейчас я полагаю, что в том пруду жили какие-то родичи рыб, обитавших в гротах Пророка, и пили капавшую с моей головы кровь.

В ответ на молчание меня поднимали, избивали и привязывали к столбу. Раздевали и секли, пока вся спина не покрывалась кровью. С бедер сдирали куски кожи и оставляли голое мясо сохнуть, трескаться и ныть.

– Говори, где твой император.

Боль ушла, словно сон поутру. Я не чувствовал… ничего, даже холода. Мой разум очистился впервые за… не знаю, сколько времени. На краю ямы надо мной стоял Сириани Дораяика, снова облаченный в черные доспехи. Он был не один. Чуть позади я увидел Урбейна, в фиолетовом костюме с широкими рукавами и в мандарийской шапочке, прикрывающей плоские уши. У лебедки, с помощью которой меня опускали и поднимали, стояли трое сьельсинов и сотрудник МИНОСа в белом халате. За ними и чуть выше красноватые ледяные стены мерцали, как хрусталь, напомнив мне о том, как высоко располагалась моя новая тюрьма. Над пещерами и тоннелями Дхаран-Туна были громадные хранилища пресной воды, целые океаны, скрытые под слоем льда, защищавшего сьельсинов и их рабов от хищных космических излучений. Моя яма была как раз под одним из таких хранилищ; вода отсюда проходила через очистные сооружения, прежде чем поступить в адский город внизу. Я помню толпы людей и сьельсинов, обслуживавших трубы, фильтры и огромные лифты, на которых на поверхность поднимались корабли и грузы.

На самой поверхности не было ничего. Дхаран-Тун был размером с планету, и такое громадное сооружение невозможно было полностью окружить энергощитами, даже если бы Сириани воспользовался украденной с захваченных кораблей технологией защиты от излучения. На поверхности все, что не было закрыто щитом или плотным слоем льда, подвергалось жестоким ионным бурям, ведь варпенный карман корабля-планеты захватывал любые заряженные частицы. В своей яме я был очень близко к небу, ближе, чем за долгие годы… но в то же время дальше, чем когда бы то ни было.

– Куда направляется твой император? – спрашивал Пророк; прежде Сириани Дораяика не появлялся у ямы. – Говори, и твои мучения сразу закончатся.

При каждом ударе сердца с моей головы срывалась капля крови.

– Сородич, ты меня слышишь, – не сдавался Сириани. – Мне нужны названия. Номера. Координаты.

Помню, я повернулся на цепи и оказался лицом к пещере, где находился еще добрый десяток таких ям с готовыми лебедками:

– Я не знаю.

Боль вернулась, включилась, словно яркий свет. Меня вдруг охватил холод, пробрав до костей, и кровь еще сильнее застучала в висках. Я явственно почувствовал горячую черту у виска, где мне делали надрезы всякий раз, прежде чем опустить в яму, и шершавые, покрывшиеся корками полосы на бедрах, где была содрана кожа. Я также ощутил, как напряглась моя кожа на спине – точнее, шрамы от ударов кнута, в которые она превратилась.

– Включен, – произнес Урбейн.

Ошейник.

Я почти забыл о нем. Он был на мне так долго, что почти стал неотъемлемой частью меня. Ошейник врезался в шею до крови. Но очевидно, он не просто причинял боль. Урбейн мог с его помощью контролировать нервные окончания в позвоночнике и сенсорную зону коры головного мозга.

– Для ваших особей ты удивительно живуч, – заметил Дораяика, снова появившись передо мной. – Но я не могу больше ждать. Мне нужен ответ. Не смей лгать. Урбейн поймет.