Планета содрогнулась, мужчины и женщины зашатались на льду.

«Приведи сюда ирчтани», — приказал я по коммуникатору Холдену.

Птицелюди спикировали на нас, садясь на лед, на выступающие края кратеров смигелей, на сами черные корабли. Дануанцы с проклятиями отступили, не увидев колонов в воздухе над нами. «Они с нами!» — закричала Кассандра. «Они наши друзья!»

«Они инопланетяне!» — возразил один из мужчин, используя общепринятое слово.

Напряжение в толпе. Колебания.

Земля содрогнулась, и в небе сверкнула молния. Я увидел огненный шар — яркий, почти как красное далекое солнце, — который расцвел и увял.

«Они не сьельсины!» — Кассандра пыталась перекричать толпу. «Они наши союзники!»

«Готов ли какой-нибудь корабль к отправке?» — спросил я, обращаясь непосредственно к Холдену.

Центурион ответил не сразу. «Манас насчитал четыреста пятьдесят два в пятом».

«Когда он дойдет до пятисот, пусть заканчивает», — скомандовал я.

Затем вспыхнул красный свет, прорезал ледяные поля к югу от нас, прочертил линию от карьеров до ржавеющих металлических свай перерабатывающего завода. Мгновение спустя он исчез.

«Абба?» — прозвучал в моем ухе голос Кассандры. «Что это было?»

«Целеуказательный лазер», — ответил я. «Они знают, что мы здесь». Мое сердце бешено забилось в груди. Если они решат обстрелять объект с орбиты, мы все умрем. «В корабли!» — проревел я. «Все, быстрее!»

Нашей единственной надеждой была нечеловеческая жадность. Если сьельсины обнаружат большое количество людей на земле — если они голодны — есть шанс, что будут высланы наземные войска. Если они это сделают, у нас будет несколько минут. Десять. Пять. Меньше. Если они начнут обстрел... у нас не будет времени вообще.

Я набрал частоту корабля, как научил меня Сирота — обращаться напрямую к деймону казалось мне чудовищно нечистым. «Корабль!» — сказал я. «Активируй щиты!»

Я увидел, как энергетические завесы замигали, оживая. Как будто в ответ, весь Дану задрожал, и еще один луч зернистого лазерного света прошелся по тому месту, где мы стояли. Это почти наверняка означало, что орудия не запущены. Луч охватил наши шаттлы, толпу, стоящую на снегу.

«На корабли!» — закричал Холден, и его люди последовали его примеру, один за другим, пока не раздался хор криков солдат. «Двигайтесь! Двигайтесь!» Поток людей устремился вперед, бросаясь к трапам. Все ирчтани взлетели.

Я едва заметил это.

Мое внимание было приковано к тому, что находилось выше. Выше облаков, выше окружающих ложных лун, выше далеких звезд.

Если вы когда-нибудь стояли в людном месте и видели знакомого вдалеке сквозь толпу проходящих мимо людей и были уверены, что его глаза смотрят на вас... тогда вы поймете, что я чувствовал в тот момент.

На мгновение словно время остановилось, хотя мужчины и женщины суетились вокруг меня, а сама земля содрогалась под ударами сьельсинов. Я больше не слышал сражения за пределами неба, не слышал давки людей, их отчаяния; больше не слышал криков и воплей людей и Ирчтани в своем коммуникаторе. Весь мир лишился цвета, показался мне странно плоским, как будто эти ледяные поля, наши шаттлы, смигели, ржавеющий перерабатывающий завод с его покосившимся дирижаблем - все это было рельефной резьбой, как на «Демиурге».

На все это упала тень.

Тень, которую не мог увидеть никто другой.

Эта тень падала не на мир из пыли и атомов, а на всю огромную толщу времени. Увидев ее, я оглянулся назад, и увидел Кассандру, пробивающуюся сквозь толпу обезумевшего человечества, увидел, как Холден и один из ирчтани увлекают ее за собой.

Увидела ли она меня?

Это не имело значения.

Оно меня заметило.

У меня было два выхода: я мог попытаться спрятаться, броситься в снег, как насекомое, выползшее из-под перевернутого камня... Или я мог встать во весь рост.

«Холден, — скомандовал я, — загружай корабль и улетай».

«Милорд? — обратился центурион. «А как же вы?»

Я не ответил ему.

Вокруг меня удлинялась тень, не отбрасываемая никаким светом, который я мог бы увидеть.

Как мне это объяснить? Вам... кто не может видеть? Я уже говорил, что мне казалось, будто наш мир раздавлен, расплющен у моих ног, как будто я иду по огромному рельефному изображению. Весь Дану, казалось, сжимался и растягивался, как будто наши корабли, завод, провисший дирижабль были сценическими декорациями, которые нужно было сложить и упаковать, пока все не станет гладким, как стекло.

По этой плоскости двигалась тень, поднимаясь, как гора из моря.

Затем все исчезло, и я остался стоять один на льду, примерно в сотне шагов от того места, где только что был, хотя, должно быть, я сделал всего дюжину несчастных шагов. Воздух был наполнен визгом и ревом репульсоров, двигателей, которые только начинали запускаться. И, оглянувшись на смигели, я увидел, как первый из наших кораблей поднимается в серые небеса.

Я не остановился, чтобы посмотреть, как он взлетает над деревней, заводом и бесконечным ледяным простором. А продолжал идти. Я стремился как можно дальше отойти от Кассандры, зная, что уже слишком поздно.

«Думал, ты сможешь скрываться вечно?»

Голос, преследовавший меня по льду, был высоким и холодным, как ветер, но слабым — ужасно слабым.

Я остановился.

Я ожидал услышать его, и все же звук этого ненавистного голоса — наполовину забытого — наполнил меня ужасом. Я не обернулся. Обернуться означало бы сделать его реальным.

Halāqam ul telê.

Я напрягся. В моей руке был передатчик Эдуарда, более мощный, чем любой меч.

«Я уже говорил тебе однажды, давным-давно...» Нечеловеческий голос приближался. Я слышал звуки шагов по льду.

Щелчок. Скрежет. Щелчок. Скрежет.

«Давным-давно...»

Nābutam ul telê.

«Я говорил тебе... что время истекает. Разве не так?»

Я все еще не поворачивался.

Щелчок. Скрежет. Щелчок. Скрежет.

Тишина.

Монстр остановился.

Kashadam ul telê.

«Да, говорил», — ответил я и повернулся лицом к врагу.

Лицом к Сириани Дораяике.

Сириани Дораяика.

Он стоял там, под пылающим небом, с черным плащом, развевающимся на ветру. Обитающий в нем Наблюдатель продолжал свою неторопливую работу: со мной словно заговорила статуя, реликвия какого-то другого времени, горгулья, оставленная под дождем. Я видел трещины на лице Пророка, его кожа наполовину превратилась в камень. Спутанные рога, которые росли у него надо лбом, были сломаны и крошились, а плечи казались сгорбленными, спина согнута под странным для меня углом под черной как у жука броней и развевающейся мантией.

«Утаннаш изменил тебя, — сказал он мне, — сделал из тебя что-то другое».

Я не мог не улыбнуться. Я почувствовал, что в моей груди воцарился странный покой. Страх, который я испытал при падении тени, прошел, его больше не было.

«Я такой, какой есть», — сказал я.

«Возможно», — ответил Дораяика. «Но Адриан Марло мертв».

Да здравствует Адриан Марло... — подумал я, но промолчал, вместо этого заметив: «Посмотри на себя».

Дораяика сделал жест, как будто хотел развести руками. Вытянулась только правая рука, левая — та самая, которую я повредил во время нашей последней встречи, кисть, почти полностью превратившаяся в камень, — осталась прижатой к боку. «Я стану богом, — ответил Дораяика, — а ты — рабом».

«Твой бог — паразит», — возразил я. «Он пожирает тебя заживо».

Дораяика оскалил зубы. Когда он двинулся, кусочки кожи, похожие на каменные чешуйки, отслоились от щеки. Струйка крови, черная, как чернила, потекла слезой в дюйме от его темного глаза. «Мы — одно целое, Мечтатель и я. Одна воля».

«Его воля», — сказал я.

«Разве ты не выполняешь волю своего бога?», — спросил Дораяика.

Дану дрожала под нами, но Дораяика оставался невозмутимым. Был ли он действительно здесь? Или это была лишь проекция, призрак, созданный волей Наблюдателя?