На Анитье мне показали фрагменты великого противостояния Тьмы и Света, Наблюдателей и Тихого, Множества и Одного. Я знал свою роль в этой борьбе и понимал, что сыграл ее неудачно. Но в этом сумрачном зале я уловил нечто потустороннее, почувствовал безнадежность идей Дораяики. Он копошился во тьме, на ощупь разыскивая в космосе осколки мертвого царства своих богов, пока от тех еще хоть что-нибудь осталось.

– Когда мы закончим здесь, – сказал Дораяика, – обыщем эти планеты. – Пророк постоял неподвижно, глядя на табличку и держа ее как новорожденного ребенка. – Быть может, не все боги мертвы.

Эти слова нарушили ясность, которую я успел почувствовать, заменили ее холодным ужасом. Мне как будто вонзили меж лопаток ледяной клинок, что был холоднее проклятых пещер Дхаран-Туна. Я не сразу понял, что затаил дыхание, и снова проиграл в голове слова, услышанные по прибытии.

«Ammarka».

«Быть может, не все боги мертвы».

«Ana mahriya teche».

Пророк искал не просто руины, не осколки империи богов, а самих богов. Я поежился и обхватил бы себя руками, если бы позволили кандалы. Снаружи в пустыне дожидался череп Миуданара, черной тенью нависнув над моим разумом.

«Teche».

Вспоминал ли я эти слова или снова их слышал? Сновидец мог быть мертв, но это не значило, что он спит спокойно.

– Vati-kih, yellna, – подозвал к себе генерала Пророк.

Бледный рыцарь подошел и с механической осторожностью взял табличку.

– Позаботься, чтобы она попала на Дхаран-Тун. Доставь ее лично, – прошептал Сириани, чтобы младшие князья не слышали.

Но я услышал.

А Дораяика повернулся к князю Аттаваисе и громко спросил:

– Ты чтишь древние обычаи?

Меня разбудил металлический лязг, и, проснувшись, я заметил поваленную тонкую опору светильника. Угли краснели на зеленом каменном полу. Я посидел немного, вглядываясь в них. Загореться ничего не могло. Моя кровать, если это можно было назвать так, представляла собой каменную скамью, выдолбленную прямо в стене под трапециевидным окном без рамы и стекла.

Я снова был в тюремной камере, чуть больше похожей на каморки Нов-Белгаэра, чем пещеры, к которым я привык за годы на Дхаран-Туне. Холодный ветер дул в окно. Выглянув из оконной ниши глубиной ярда два, я посмотрел на внутреннюю часть города-кольца. Моя камера находилась примерно в двух тысячах футов над пустыней, и с такой высоты открывался прекрасный вид на равнину и черный купол черепа посередине нее.

Стояла ночь, и череп Сновидца сиял в свете звезд и тысяч искусственных лун Эуэ. Со своего места я видел спиральную колоннаду, она раскинулась от внутреннего кольца до серо-зеленых укреплений, террас и башен, служивших границами поля зрения. С высоты прямоугольные башенки крепостного вала были отчетливо видны, и я даже различал рыжие костры и тускло-красные огоньки сьельсинских фонарей. Тут и там бросались в глаза отблески лунного света на металле, и я понял, что Бледные выставили дозорных на высоких стенах своего священного города.

Актеруму.

Я до сих пор не верил, что он реален.

Признать его существование означало признать многое. Например, древнюю монструозную расу энар, освоившую звезды еще до того, как человек научился ходить. Прежде мне уже доводилось поверить в подобное, когда я смирился с существованием Тихого. Однако потом, когда я выяснил, что Тихое – не народ, а единственная сущность из будущего, которая сквозь время добивается гарантий своего рождения, во мне вновь проснулись врожденные имперские предрассудки. Я снова поверил, что люди были древнейшей и в некотором смысле единственной разумной расой, хотя знал, что это не так. Знал об умандхах с Эмеша, караварадах Садальсууда, ирчтани с Иудекки… о Глубинных, живущих в Омутах, и о сьельсинах. Согласиться с существованием энар было все равно что принять как должное древнюю обитаемую Вселенную, в которой человек, каким бы особенным он ни был, играл лишь маленькую роль.

Маленькие люди.

Помпезные, хитрые и жестокие.

Согласиться с существованием энар означало принять собственную ничтожность и невежественность. Хуже всего, принять, что все мои новоприобретенные знания означали одно: Наблюдатели на самом деле существовали. Прежде они были лишь персонажами моих видений, пусть я и не сомневался в их истинности, как, возможно, сомневаетесь вы, мой читатель. Теперь я воочию видел их кости. Тот, сквозь чью голову прошла вся бесконечность, все бесконечное время, не станет сомневаться в том, что пережил. У меня не осталось сомнений, когда я увидел гигантский череп и позвонки, наполовину погребенные песком. Громадная глазница, служившая вратами в храм, не могла мне привидеться.

Она просто была.

Мощный порыв ветра снова ворвался в оконное отверстие, оттолкнув меня так, что я едва не упал на скамью. Очевидно, ветер и опрокинул железную лампу, которую сьельсины поставили освещать и согревать мою темницу. Лязг должен был привлечь стражников, но ни через пять, ни через десять минут никто не пришел.

Я был один.

Кряхтя от долгого болезненного лежания в доспехах на камне, я забрался в глубокую оконную нишу, осторожно, дюйм за дюймом придвигаясь к краю. Огни на дальней стене в нескольких милях от меня мерцали, словно звезды. Я ненадолго замер, осматривая пейзаж. Как и в тюрьме на стене Дхар-Иагона, я в любой момент мог прыгнуть отсюда и освободиться. Но прыжок из той вонючей клетки означал бы лишь то, что меня вновь подвесят, а прыжок из этого циклопического окна означал верную смерть.

Внизу на террасах зажигались новые огни, и я пару раз заметил рогатые фигуры сьельсинских часовых в клановых доспехах, с саблями наголо. В воздухе повисло колоссальное напряжение. В одном месте собралось множество итанимн – кровных кланов, вожди которых грызлись друг с другом в коридорах и на крепостных стенах. Чувствуя это, можно было предположить, что в городе в любой момент может вспыхнуть бойня, клан пойдет на клан и Эуэ станет центром гражданской войны небывалых, галактических масштабов. Все князья были настороже, все боялись друг друга.

На дальней стене несколько раз мигнул огонек. Один князь очевидно подавал сигналы другому, но расшифровать их я не смог. Интересно, кто и кому передавал тайное послание?

Я решил не задумываться об этом, опустил взгляд и зажмурился.

Так я простоял, кажется, целую вечность.

Тихое спасло бы меня, как раньше. Я мог умереть здесь, как умер на «Демиурге», чтобы потом очнуться в другом месте.

Но вместе с этой мыслью я вспомнил о другом: о том, как неслышный голос напрямую говорил с моей душой.

«Время меняется, – говорило мне Тихое. – Скоро твое время укроется от наших глаз».

Я был один.

Так ли это?

Ледяной ветер жалил раненое лицо, и я медленно открыл глаза, чтобы еще раз посмотреть вниз. Террасу подо мной не патрулировали, но я заметил движущийся красный огонек чуть ниже. Меня могли не найти до утра или даже до следующего заката. Я вдруг понял, что не знаю, когда сьельсины спят и когда бодрствуют. Интуиция подсказывала, что они должны быть ночными существами, однако… под землей не светило солнце. Я на миг задержался на краю, занеся одну ногу над пропастью.

Решения.

Именно в этот момент ветер решил с новой силой дунуть в лицо этому городу-кольцу, и я потерял равновесие. Вскрикнув, я рухнул на спину, скатился с подоконника на гигантскую каменную скамью и заскулил. Повезло, что не ударился головой.

Вопреки здравому смыслу я рассмеялся. Клубок нервов, который сплелся вокруг моего сердца и едва не заставил сделать шаг из окна, распутался, и меня накрыло чувство облегчения. Облегчение. Я не хотел умирать. Даже после всего, что пришлось пережить. На Падмураке. На Дхаран-Туне. На Эуэ.

Чего бы я добился, покончив с собой? Сириани выставил бы напоказ мой труп, потешаясь и глумясь над моими останками. Живым я мог выбирать, как держаться перед лицом гибели. Если из моей казни хотят устроить представление, я хотя бы не дам сьельсинам решать, как должен выглядеть на эшафоте. Если мне суждено умереть, я умру человеком, а не паразитом, каким меня выставлял Сириани.