Хушанса.

Были и другие фигуры: одна крылатая, другая колоссальная, третья – воин с белым гребнем на голове. Другие генералы, другие пальцы «Белой руки» Сириани Дораяики. Иэдир Йемани, святые рабы и стражи Князя князей.

Теперь сомнений не оставалось. Я знал, что за порталом черного купола мою цепь пропустят в железную петлю под аплодисменты Бича Земного. Сколько раз мне это снилось? Сколько раз я чувствовал, что меня ждет? Слышал крики?

Я закричал.

Один мой страж отпустил меня и, кажется, ударил. Но он оказался обычным человеком. Унылая равнина с черными спиральными колоннами вокруг купола исчезла, и сьельсины вместе с ней. Я был в тюремной камере. Никаких сьельсинов. Ни черного купола, ни колонн. Опять видение. Сон наяву.

Лотрианцы сняли с меня не только шлем, но и доспехи, раздев до комбинезона. Не успел я встать, как чье-то бронированное колено ударило меня в висок. Я прокатился по полу и ударился о стену, выплюнул кровь и осколок зуба. Следующий удар пришелся в живот, и меня едва не стошнило. Пока меня били, я успел лишь прикрыть руками голову.

Это оказалось слабой защитой.

Ладони болели.

Я пробовал ими пошевелить, но безуспешно. До меня смутно дошло, что они были зафиксированы над головой. Попытавшись опустить их, я скорчился от боли, раскатившейся по рукам и плечам. Звякнули цепи… Я был в кандалах, соединенных с цепью, вбитой в стену высоко над головой. В остальном меня ничто не сдерживало, я мог встать, снизив нагрузку на руки, но не мог сидеть и спать, не подняв их вновь и тем самым причинив себе боль.

– Печальная участь, – прохрипел кто-то.

Я не сразу понял, что мой новый знакомый говорил на галстани. Это не удивило бы меня, если бы я не знал, что нахожусь на Падмураке и никогда его не покидал, и не был уверен, что это не сон.

Усилием воли я поднял голову. Я был в той же тюремной камере с низким потолком, освещенной лишь одинокой красной лампой. Она торчала из осыпавшегося цемента у прямоугольной стальной двери. Я натер кандалами запястья, и малейшее движение рук отзывалось резкой болью. Все тело ломило, и я подозревал, что оно покрыто синяками. Лотрианских тюремщиков я не винил. Только на мосту я перебил достаточно их коллег. Языком я нащупал дырку на месте зуба и сплюнул и лишь тогда заметил сокамерника.

В углу сидел старик. Его костлявые руки были свободны и лежали на коленях. На нем была лишь старая набедренная повязка, бледно-желтушную кожу покрывали шрамы. Сальные патлы волос опускались почти до пояса, прикрывая лицо. Когда-то они были черными, но теперь их изрядно проредила седина. Бороды у старика не было. Под тонкой, похожей на пергамент кожей можно было легко сосчитать все ребра и проследить направление вен. Его мускулы обмякли от голода, а ногти отросли так, что стали похожи на когти хищной птицы.

– Так должно быть, – сказал он. – Так должно быть. Помнишь?

– Что вы сказали?

– Думал, удастся сбежать… думал… но мы уже слишком старые.

Его акцент показался мне удивительно знакомым. За изможденными голодом чертами прятались былой лоск и древние манеры. Акцент был имперским, характерным для членов старинных домов. Рассказ о том, как столь высокородный человек очутился в лотрианской тюрьме, мог бы занять несколько томов.

– Мы знакомы? – спросил я.

– Вот, «Он убивает меня, но я буду надеяться»[116], – ответил незнакомец, подняв лиловые глаза. – Хотя Он уже убивал нас прежде.

Я отпрянул. Эти лиловые глаза были глубоко посажены, взгляд их был отсутствующим, но я узнал их, узнал шрамы на руке этого человека. Я прекрасно знал каждый из них. Помнил отметину под левым глазом, где кожу содрал отцовский перстень. Помнил яркие пятна на правой руке, где когда-то в детстве была надета шина, следы войны, нападений и Колоссо. Но на левой щеке старика были свежие раны – алые, страшные следы когтей. А какой он был тощий! Невероятно! Кожа обтягивала его кости так, что казалось, вот-вот порвется.

– Знаешь, о ком я говорю? – спросил другой Адриан.

То ли я сходил с ума, то ли это было очередным видением.

– О Тихом?

Адриан кивнул.

– Мы теперь на кратчайшем пути. Мы должны на нем быть, – ответил он, крепко зажмурившись и повторяя, как молитву: – Прости. Прости…

– За что?

Он не ответил, но его взгляд говорил о многом.

– Найди нас в себе, – сказал он, указав на меня пальцем.

– Не понимаю!

Я попробовал подняться и приблизиться к двойнику. Какие ужасы привели этого Адриана в такое состояние? Кажется, я мог догадаться. Я совсем недавно шел этим путем в цепях.

«Царь! Царь!»

– Один путь! – воскликнул Адриан Марло, многозначительно выставив вверх палец.

Я снова отпрянул. На его руке не было двух последних пальцев. Остались только кривые уродливые пеньки.

– Есть только один путь сквозь игольное ушко!

Это был старый афоризм Гибсона, и вспомнить его и самого Гибсона в этом гиблом месте было все равно что вспомнить солнечный свет на планете без солнца.

– Только вперед, только вниз. Не сворачивая налево и направо. Найди нас! – повторил другой Адриан.

– Говорю же, я не понимаю!

Красная лампа у двери погасла, и с громким, словно сигнал воздушной тревоги, воем ее свет сменился на голубой. Дверь с шипением открылась. Я перевел взгляд со своего двойника на сухопарого тюремщика, принесшего еду.

– Человек должен поесть, – сказал он, поставив пластмассовый поднос на пол, и с помощью контрольного жезла отсоединил цепь.

Кандалы остались на мне, но я смог опустить руки на колени.

Другого Адриана и след простыл.

Тянулись дни, но за мной никто не приходил. Не могу точно судить, сколько времени прошло, потому что вместе с доспехами у меня забрали и наручный терминал. Время я засекал по приходам и уходам тюремщика. Этот сухопарый zuk, крючконосый, черноглазый и бритый наголо, ничего не говорил. Он не снимал с меня кандалы, но и не приковывал обратно к стене. Дважды в сутки ставил новый поднос с едой и забирал старый. Он не задерживался, не отвечал на вопросы, что было неудивительно: из угла рыбьим глазом смотрела камера, ни на секунду не мигая.

Еда была отвратительная: каждый день кирпичик белой, тухлой на вид белковой пасты с каким-то зеленоватым пюре и горбушкой черствого хлеба. Мне оставили комбинезон, и система переработки выделений в воду еще работала. Так я получал больше чистой воды, чем можно было добыть из грязного крана в стене.

Прежде чем за мной явились гвардейцы, я насчитал шестьдесят семь приемов пищи. То есть тридцать четыре дня, если предположить, что еду приносили регулярно, что почти наверняка было не так. Когда-то мне доводилось обедать с младшим комендантом имперской тюрьмы на Малом Пагусе, который рассказал, что нерегулярная кормежка была обычным делом в его профессии. Иногда пищу подавали почти сразу же, потом максимально растягивали интервалы. У лишенного доступа к солнечному свету и прочим индикаторам времени заключенного сбивались ритмы, ответственные за внутреннюю организацию, комфорт и рассудок. Заключенный начинал беспокоиться, впадал в депрессию, терял сон, не говоря уже о нарушениях работы пищеварительного тракта и дискомфорте в желудке, вызванных нерегулярным приемом некачественной пищи. Эти незаметные пытки и еще менее заметные унижения шли вкупе с тем, что с меня тридцать четыре дня не снимали кандалы.

– Человек должен встать, – объявил гвардеец, о чьем приходе возвестила сирена, и для убедительности похлопал по дубинке на поясе.

Подняться само по себе было пыткой. От плохого питания, побоев и месяца сна на голом каменном полу мышцы сводило судорогами, поэтому меня снова избили, но весьма поверхностно, всячески избегая ударов по голове. Когда закончили, меня вывели – выволокли – в лабиринт коридоров, так ярко освещенный, что мне почудилось, будто я слышу, как жужжат лампочки под плафонами.