Моя жена, подумал я, и мой разум взбунтовался. Моя жена.

Я называл так только Валку, и то только после ее смерти.

Валка, прости меня.

Потом мы пошли рука об руку, а Кассандра шла следом. Я видел ее тень на грубом бетоне, похожую на ангела с одним крылом. Видел, как ее тень дрогнула и отстала.

Я остановился, обернулся и увидел, что она стоит в десяти шагах позади.

«Что со мной будет?» — спросила она. «Будут другие дети. Они не подпустят меня к трону».

«Кассандра...» Селена подняла руку.

«Я для них ничто», — произнесла она на джаддианском, надеясь отстранить Селену от разговора. «В их глазах я — бастард».

«Не говори так!» — воскликнул я и сократил расстояние между нами. Где я ошибся, что она чувствует себя такой покинутой? «Ты та, кем всегда была», — произнес я и положил руки ей на плечи. Ни один из нас не мог видеть лица другого. «Ты моя дочь и всегда ею будешь».

Она подняла голову.

«Ты нужна мне сейчас, дорогая девочка, — сказал я, — больше, чем когда-либо». Я протянул обе руки между нами, ладонями вверх. «Ты поможешь мне довести это дело до конца?»

Она взяла мою руку в свою, и я обхватил ее второй рукой и крепко сжал.

«Да, Абба. Всегда». Ее голос дрогнул. Она опустила голову. И я притянул ее к себе.

Селене достанется Империя, подумал я. А после нее — нашим детям. Но Кассандра была моей — и остается моей, где бы она ни была — и все, что я есть и что у меня есть, принадлежит ей.

После этого я не видел свою жену несколько недель. Наше возвращение на орбиту Гододдина сопровождалось публичным обращением, в котором говорилось об открытии и распределении старого атомного арсенала. Не упоминалось ни о нашей тайной свадьбе, ни о том, что император лично провозгласил Селену наследницей. Я сам выступил с обращением по настоянию императора и лорда Никифора. Долгий переход через бункер слишком утомил императора, и он провел долгий обратный перелет из Кинона в Гододдин в резервуаре. Не в стазисе, а плавая, как палатинский младенец, питаясь через трубку в маске, которая помогала ему дышать, и общаясь субвокализацией через ту же консоль, которая помогала ему общаться, находясь в истинном стазисе.

Врабель не отходил от него ни на шаг, как и трое ученых, помогавших еврейскому врачу. Маленький человечек спал на кушетке в императорских покоях, и, казалось, почти не ел и не спал.

Я снова стал публичным лицом императора. Я сидел на его месте в совете, передавал его слова министрам и слугам, отдавал приказы его капитанам, легатам, стратигам. Амон Косис — единственный из трех триумвиров — сохранил свое положение и свободу, подтвердив свою клятву императору и Императорскому дому. Сместить его или унизить означало рискнуть вызвать неприязнь по крайней мере у части марсианской гвардии, а марсиане составляли ядро личной гвардии и армии императора. Экскувиторы, возможно, стояли ближе к нему, но их было мало, и хотя на смену погибшим в Катраете уже доставили новых, сто восемь были ничем по сравнению с четвертью миллиона марсиан, находившихся в распоряжении Косиса.

Меня послали выполнить одну задачу: вынести приговор сьельсинам с высокого престола Абсолюта. У меня были средства: «Демиург», «Астрофаг» — но с каждым днем я чувствовал себя все более скомпрометированным. Я пришел сюда не для того, чтобы увязнуть в имперской политике, ведь я отрекся от нее, когда бросил свои регалии к ногам принца Аврелиана, что теперь казалось произошедшим десять тысяч лет назад. И все же я был там, одетый в черно-белое одеяние ауктора, сидящий во главе Имперского Совета, женатый на той самой принцессе, которую всю свою жизнь отвергал, - и хотя она ничего не хотела от меня, мы были близки, как никогда.

Александр был пленником на борту «Авроры», содержался на льду рядом с Матиасом. Таркуин и его братья и сестры из Внутреннего ордена Капеллы были пойманы в ловушку на Гододдине. А Вильгельм умирал, пленник своего собственного угасающего тела.

Мог ли я бросить Империю, Императора — и Селену — в этот час величайшей нужды?

Мог ли я исполнить волю Абсолюта и не остаться?

Я не мог, и поэтому вновь посвятил себя борьбе, несмотря на предательство, несмотря на ножи, которые с каждой минутой приближались со всех сторон. Я знал, что если останусь, если займу место рядом с самым высоким престолом во всем маленьком человеческом космосе, то буду окружен врагами до конца своих дней.

Я никогда не хотел этого.

Кого мне послать? — спросил меня Тихий, говоря из своего яйца. Если не тебя?

У меня не было ответа. Была ли это воля Тихого — воля Абсолюта — чтобы я правил?

Он показал мне меня самого в роли императора, но то же самое сделала Ушара. Что мне было делать с этим фактом? Я думал, что Абсолют показал мне это видение в качестве предупреждения, но больше не был в этом уверен. Селена нуждалась во мне — это было очевидно. Империя нуждалась во мне. Сьельсины должны быть уничтожены, и не только сьельсины. Капелла... и, конечно, сама Империя. Я должен был умереть, чтобы могла зародиться новая жизнь, как лес умирает в пожаре и становится новым лесом.

Как симург. Как феникс.

Итак, я вновь посвятил себя военным усилиям. Нашим приготовлениям.

Об этих приготовлениях я больше не буду говорить. Вы хорошо понимаете, что было поставлено на карту, что еще предстояло сделать. В самом деле, я мог бы оставить в стороне все оставшиеся мелочи и перейти к тому отчету, ради которого вы начали это путешествие вместе со мной: наконец-то сьельсины с воплями вылетают из космоса, когда их корабли обрушились на человечество, чтобы покончить с мирами людей.

Финальная битва.

Но здесь я колеблюсь — в последний раз — из-за одного важного события.

«Телеметрия глубокого космоса на границах системы Тенбы зафиксировала то, что, по их мнению, является флотом сьельсинов, пересекающим систему в направлении галактического запада», — сказал я, цитируя экстренный отчет, который Стратиг Амата Ремпел передала ранее в тот же день. Нима разбудил меня ночью для экстренного совещания, вырвав из сна. Я участвовал в совещании через голограф, находясь в отсеке на борту «Авроры».

Селена ждала меня снаружи, сидя у противоположной стены под картиной, изображающей отвоевание Лондона войсками Бога-Императора.

«Как долго?» Ее глаза были прищурены, челюсть сжата. Нима стоял рядом с ней, одетый в джаддианскую дишдашу черного цвета Марло — с бритой головой и опущенными усами он выглядел почти как священник Капеллы.

«Недели», — ответил я.

«Мы не успеваем эвакуировать планету», — сказала она.

«Нет».

В императорских покоях было тихо. Нас троих окутывали золотистые тени, отбрасываемые украшенными драгоценными камнями светильниками на стенах и потолке. Редко мне доводилось слышать столь глубокую и многозначительную тишину.

Времени было даже меньше, чем мы полагали.

«Мы должны... очистить систему», — наконец сказал я. «На данный момент очистка орбитальных трасс важнее всего остального».

Селена — моя жена, моя жена — села немного прямее. Она была одета в белое. Высокий воротник ее мантии отделан горностаем с черными крапинками. «На планете все еще миллионы людей».

«До миллиарда», — кивнул я.

«Мы не можем бездействовать!»

«И не можем позволить сьельсинам застать нас врасплох!» — возразил я.

Селена встала, схватила меня за запястье, и я почувствовал, как все мои следующие замечания умерли, не успев родиться. Она смотрела на меня глазами, похожими на два малахита, твердыми и холодными. «Еще одна неделя», — сказала она. «Еще одна неделя... мы спасем столько, сколько сможем».

Должен ли я был испытывать больше ужаса? Больше отчаяния? Возможно. Но масштабность того, что я намеревался сделать — того, что должно было произойти — превосходила все попытки понять. Звезда Гододдина сияла в иллюминаторе слева от меня, такая далекая, что я мог бы заслониться от нее вытянутой рукой.