«Это правда», — сказал он наконец, глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными горя. «Город... Форум, он...»

«Его нет», — кивнул я.

Никифор закрыл глаза. «Великое наступление Дораяики было лишь отвлекающим маневром. Все эти миры... они должны были отвлечь нас».

Я сам не видел доказательств, доверился Сироте. «Что вы видели?»

«Флот был разгромлен», — сказал Никифор. «Пятьсот кораблей-миров сьельсинов. Пятьсот, Марло». Двери за камергером закрылись, погрузив нас в новую темноту.

«И теперь они идут сюда», — сказал я.

«Ты этого не знаешь», — возразил Никифор. «Ты не можешь этого знать».

«Они идут», — повторил я. Я видел Дораяику в темноте за пределами и знал, что теперь — наконец — я был прав. «Они знают, что выкорчевали Империю с корнями. И знают, что у нас здесь есть семена». Я встал.

Никифор сжал челюсти. «Они скрыли это от нас, — прошептал он, — от всех нас. Выжившие на Форуме телеграфировали нам девятнадцать месяцев назад. Они отправили курьеров, но те люди не прибудут — не раньше, чем через десять лет».

«К тому времени здесь не останется никого, кого можно было бы предупредить», — сказал я. «Сьельсины быстры, гораздо быстрее нас».

«Доктор Врабель», — произнес лорд Никифор, обращаясь ко всем присутствующим, как будто маленький врач был солдатом, стоящим по стойке смирно. Доктор Врабель не шевелился, пока мы разговаривали, сидя и уставившись в свою чашку. Он вздрогнул, когда Никифор произнес его имя, и встал, поклонившись. «Вы должны немедленно разбудить Его Величество».

День для Гододдина наступил быстро. Сначала поднялись двойные зеркала, каждое из которых уловило часть наступающего дня, прежде чем само солнце подняло свою обреченную голову над горизонтом, так что день наступил сразу, вызванный простой настройкой этих зеркал в критический момент.

Этот свет — когда он появился — осветил разрушение.

Взрыв, который уничтожил более половины Катраета — и почти все лагеря — оставил после себя кратер. Аннигиляционные свойства реакции материи и антиматерии преобразовали материю в чистую энергию, вызвав огненный шар, который поглотил все, к чему прикоснулся, врезавшись в землю. Горный массив выглядел так, как будто какой-то колоссальный зверь откусил от него кусок, обнажив туннели и трубопроводы.

Воздух был заполнен кораблями: кружили быстрые «Пустельги», толстобрюхие «Ибисы» перевозили группы помощи и отряды войск во всех направлениях. Я наблюдал за ними с галереи над переоборудованным трюмом, который должен был служить императорским двором в изгнании.

«Дядя Ник сказал мне, что эпицентр взрыва находился в лазарете». Селена стояла неподалеку, ее лицо напоминало напудренную маску, а голос был сух, как опавшие листья.

«Конечно, так и было», — сказал я, не отрывая глаз от разрушений. «В этом и был смысл. Твой брат хотел избавиться от бремени. Таким образом, он победил и чуму, и Адриана Марло». Я произнес свое имя с такой горечью, что даже сам удивился. «Они думают, что я хочу трон, Селена».

Она обхватила себя руками. «Это только потому, что они его хотят, ты же знаешь».

«Знаю», — кивнул я. «Было ошибкой возвращаться сюда».

Принцесса не ответила, продолжая обнимать себя за плечи и смотреть в окно.

Все вокруг было отделано черным мрамором и золотом. Сэр Верус стоял — в свежевычищенных доспехах — не далее пяти шагов от своей госпожи. Я слышал звуки трудящихся мужчин и евнухов, солдат и слуг, суетящихся вокруг, чтобы подготовить аудиенцию императора.

Расплата была близка.

«Этого бы не случилось...» Я не смог закончить фразу, сжал свою боль в кулак.

«Ты не должен так думать», — сказала она, далекая, как звезды.

«Эти бедные люди были бы еще живы», — сказал я.

«Ты их не убивал», — возразила она.

Ее утешение мало что значило.

Я хотел полностью уничтожить планету. Направить звезду Гододдина против армады сьельсинов, когда она прибудет. Я посмотрел на нее, зная, что намеревался сделать гораздо худшее — хотя и старался спасти как можно больше людей.

Он хороший человек, говорила она, рыдая в матрас. Я знаю, что он хороший.

Был ли я хорошим?

Кто может сказать?

Я не хотел смерти народа Гододдина — годами пытался спасти его. Но Александр мешал мне на каждом шагу. Он, Амон Косис, лорд Таркуин и кантор Йод. Храм. Хор. Их... Орден. Тайные правители Империи. Они обратили свое оружие против тех самых людей, которых мы должны были защищать. И зачем?

Ради власти.

И все же я никогда не смог бы спасти их всех. Даже если бы у меня было сто лет на подготовку. Задача была просто непосильной.

Но сьельсины не могли устоять. Наблюдателей нужно было остановить. Я не уничтожил бы ни одного невинного в погоне за этой победой... но если бы десять тысяч погибли на пути, ведущем к спасению человечества, несмотря на мою цель...

«Нет», — сказал я наконец, согласившись с ней. «Я не убивал их. Но я не смог предотвратить их смерть».

«Как ты бы смог?» — спросила принцесса Селена.

Я почувствовал, что она наконец посмотрела на меня, и повернулся, чтобы встретить ее взгляд. Ее глаза цвета малахита и белого нефрита, сияли холодным, полным боли светом. Я постарался улыбнуться, вспомнив ее слезы, ее ярость — боль, которую она прятала за своей улыбкой. «Сделав больше», — ответил я. «У меня больше власти, чем у любого человека в истории человечества, но этого все равно оказалось недостаточно».

«Неужели тебе это ничего не подсказывает?» — спросила она.

Что я мог ответить? Снаружи пролетела группа истребителей, сопровождающих облако шаттлов, поднимающихся из Форта Дин.

«Тогда все, что у нас есть, - это выбор из двух зол», — сказал я. «Может быть, мы не можем сделать ничего хорошего».

Она придвинулась чуть ближе. Я стоял неподвижно, наблюдая за шаттлами. «Они приближаются», — сказал я. «Ты уже видела его?»

Я услышал боль в ее голосе, когда она спросила: «Моего отца?»

«Да».

«Да», — кивнула она, и я почувствовал, как она погрузилась на десять тысяч световых лет вглубь себя.

«Он...»

«Он... — она замялась, пытаясь подобрать слова, — такой, каким ты его видел. Но он - это он».

«Хорошо», — кивнул я, почувствовав, как меня захлестывает ощутимая волна облегчения. Я хотел сказать... что-то. Рассказать ей, что видел, вернувшись из вечности. Что я был там. Что я... понял. Но я почувствовал, что это было бы предательством, почти нарушением доверия. Это было так, как будто я видел ее обнаженной — как, собственно, и было, еще до нашей встречи.

Я отвернулся и заметил внезапное напряжение у марсиан, которые охраняли внутреннюю дверь примерно в десяти шагах от нас. «Идем, принцесса. Пора».

По приказу императора я стоял на ступенях возвышения, под барьером благоразумия, отделявшим Цезаря от остальных. Советники императора — схоласты и солдаты, логофеты и подхалимы — располагались позади по обе стороны, наполовину в тени. Под нами, окруженные с обеих сторон марсианской гвардией, толклись различные придворные светила, целая менажерия ярко одетых чиновников, суетящихся, шепчущихся, готовых к тому, что должно было произойти.

Затем марсианский ликтор ударил своими фасциями по специальной пластине у дверей - раз, другой, третий. Богато украшенные двери открылись, и даже больше — открылся весь зал, корабль преобразился, как какая—нибудь искусно сделанная шкатулка для драгоценностей. Мощные колонны, удерживавшие золотые и кобальтовые своды над головой, раздвинулись со скрежетом, подобным раскату грома, так что крыша превратилась в своего рода павильон, пропускающий холодный дневной свет. Знамена с гербом Империи высотой в сто футов развевались в открытых дверях, когда опускался трап, открывая вид на марсианские легионы, собравшиеся в строю на посадочной площадке снаружи. Стены раздвинулись, массивные створки опустились, и двор, который раньше был темным, романским помещением с узкими окнами и золотистыми тенями, превратился в храм света.