Как будто услышав мои мысли, мужчины в коридоре хором рассмеялись, и мое сердце окаменело от этого звука. Наш короткий прыжок не принес мужчинам избавления, по крайней мере, не надолго.

«Ты не можешь их спасти!» — хором сказали мужчины. «Ты не сможешь победить!»

Человек с мечом, вонзенным в живот — Донар, если я не ошибаюсь — встал.

«Ты ничто!» — сказал он, и это была Ушара, которая говорила через него — и через других. «Ваш вид был ошибкой, несчастным случаем! Этот мир принадлежит нам! Он будет принадлежать нам! Он будет...»

Выстрел просвистел над моим плечом, его луч был бесшумным, почти невидимым. Голова человека взорвалась, как перезрелый плод. Тело шагнуло вперед, прежде чем упасть.

Холден выругался и направил свое копье на того, кого звали Джоти. Я видел, как разбился щит легионера, слышал, как Холден зарычал, когда Джоти снова выстрелил в него, но выстрел прошел мимо.

Затем Джоти упал, дымясь.

Рамантану прыгнул обратно в схватку, подняв свой меч, когда то, что осталось от марионеток Ушары, бросилось на нас.

Вся перестрелка закончилась в мгновение ока.

Пятеро человек лежали мертвыми.

«Это был не Джоти», — произнес Холден.

Я хмуро посмотрел на него. Человек был на грани, держался только благодаря адреналину.

«Нет», — согласился я, отводя взгляд, когда Эгазимн замахнулся своим ятаганом и отрубил голову дануанцу, чью улыбку я уничтожил. «Его душа была мертва».

«Что это?» — спросил мужчина.

«Зло, центурион», — ответил я и, кивнув на его раны, добавил: «Прими стимулятор».

«Я справлюсь».

«У тебя шок», — отрезал я, чувствуя, как моя собственная рана жжет под рукой. «Прими стимулятор».

С каменным лицом центурион отстегнул свой распылитель — на баллончике было нанесено изображение имперского солнца. Он резко вдохнул, словно курильщик джубалы, и задержал вещество в легких. Я видел, как лекарство подействовало: по тому, как сильно напряглись конечности мужчины, по тому, как он выпрямился. Он встряхнулся.

«Мы идем?» — спросил Рамантану, говоря на стандартном языке.

«Идем», — согласился я, ковыляя к трамвайной остановке, к Кассандре. «Мы идем».

Тогда я почти ничего не знал о том, что происходило за пределами этого ужасного корабля. Позже я увидел видеозаписи — посмотрел, как разворачивались события на голографических моделях. Сирота выстрелил из орудий "Темного Света" в тот момент, когда мы вышли из варпа, уничтожив три вражеских корабля-мира за первые пять секунд боя. Бомбардировка Лина уже уничтожила еще один, а Сатта Кулл...

Я никогда не видел тавроси в действии, никогда не видел их кораблей в бою. Если бы видел, то наверняка задался вопросом, как имперская армада сохраняет свое господство над звездами — и, возможно, гораздо раньше пришел бы к выводу, похожему на истину, проповедуемую Капеллой. Как и латарранские Сопряженные — как бедная, обреченная 2Mэйв и ее люди — Тавроси не вызывали призраков из машины, не калечили сознание человека, как это делали получеловеческие корабельные разумы «Демиурга» и его фрегатов. Вместо этого они объединяли свои ресурсы, соединяли свое коллективное сознание в сеть, чтобы создать новый интеллект — единую волю — большую, чем сумма ее частей.

Это был тот же принцип, который использовали мерикани, когда объединили в сеть умы своего гражданского населения, чтобы служить железным богам, которых создали, только их деймоны заполняли умы своих хозяев; у тавроси не было деймонов вообще. Это было результатом их совместного познания, фантазмом, рожденным в результате объединения коллективных умов членов экипажа каждого корабля.

Пока они путешествовали, экипаж каждого судна Тавроси находился в состоянии, подобном фуге, в котором они были погружены в резервуары, подключенные к сети через узлы у основания шеи каждого демархиста. Позже я наблюдал, как эти корабли выполняли маневры, которые привели бы к гибели любой обычный экипаж. Находясь в безопасности в своих резервуарах и дыша кислородной жидкостью, тавроси были эффективно защищены от ускорений и изменений вектора, которые убили бы экипаж любого имперского корабля. Они были такими маленькими — как комары по сравнению с необъятными кораблями-мирами сьельсинов — но прокладывали кровавый путь разрушения с помощью своих пилотов. Их основным оружием были, казалось бы, малокалиберные массовые ускорители, рельсовые пушки, подобные тем, что носил старина Квентин Шарп, только большего размера. Они стреляли вольфрамовыми снарядами с полым сердечником размером с апельсин, в каждом из которых находилось ядро антилития с кончик большого пальца человека. Абляционная внешняя оболочка была предназначена для проникновения антиматерии через десятки футов твердой породы. Антивещество должно было уничтожить все, что находилось под землей.

Ни один из них не был достаточно большим, чтобы пробить космический корабль сьельсинов одним выстрелом — топливные резервуары, естественно, находились глубоко внутри каменных судов, — но они могли разрушить наземные установки, вывести из строя двигатели... что и делали.

Раненый я, бегая по коридорам своего собственного корабля, преследуемый своими же людьми и беженцами, которых мы спасали, рискуя, ничего об этом не знал.

Целые луны раскололись, когда оружие Мерикании пробило их тайные сердца, их обломки разлетелись по орбитам того обреченного мира. Дану умерла в тот день, несмотря на усилия Эдуарда — его протесты. Единственными выжившими были те, кого взяли на борт моего корабля — из опасности в опасность — или те, кто оказался в руках сьельсинов. Дхаран-Тун побывал там и ушел, несомненно, унеся с собой десятки, сотни тысяч мужчин и женщин.

Но полоса разрушений, которую мы проложили в тот день, надолго запомнилась врагу — должна была запомниться надолго. На самом деле это был всего лишь пролог, предвкушение грядущего пожара.

Мы добрались до трамвайной платформы всего через несколько минут после Кассандры и детей, Холден нервно дергался, поводя копьем по сторонам. Боль в боку усиливалась, настолько, что я сам подумывал об использовании распылителя.

Воспоминание о разрушающемся лице Дораяики — о божественном существе, смотрящем на меня — преследовало меня на каждом шагу. Не пройдет много времени, прежде чем чудовище вновь обретет полную силу, прежде чем Дораяика достигнет полного божественного могущества, которого так жаждал.

Где твой бог, родич? Слова Пророка были как шип, как коготь в моем сердце. Почему он не спасает тебя?

Я знал ответ.

Потому что он послал меня. Я был его избранником, его орудием. Но что я был по сравнению с Наблюдателями? Я — комар, и даже меньше комара, по сравнению с Ушарой, с Миуданаром, с любым из их сородичей.

Парамеция. Микроб.

Но разве микроб не может убить даже самого могущественного из драконов?

Эта мысль утешила меня, и я воспрянул духом, увидев свою дочь, ожидающей на трамвайной остановке под одной из высокогрудых кариатид, поддерживающих надземную рельсу, с детьми, собравшимися вокруг нее.

«Что случилось?» — встревоженно спросила Кассандра, заметив обожженное лицо Холдена.

«Надо было надеть шлем», — ответил центурион. «Где трамвай?»

«Уже едет», — ответила она, указывая на индикаторную лампу на верхушке черного металлического столба. «Секция закрыта. Никто не выйдет».

Я опустился на скамейку, пристроенную вдоль одной из стен. Трудно было представить «Демиург» как место, предназначенное для жизни людей, представить, что кто-то когда-то сидел на этой скамейке, что кто-то был предназначен сидеть здесь.

Кассандра повернулась ко мне, сдвинув брови. «Ты в порядке?»

Я улыбнулся ей. «Мне больно, дочка, — ответил я, — но я мог бы спросить то же самое у тебя».

Она отвела глаза. Она не была ранена, разве что в душе. Каким бы ужасным ни было для меня убийство Талин, я знал, что для нее этот ужас носил иной характер — вдвойне ужасный, потому что она отомстила за него, а месть — лишь слабое утешение для того, кто ее получает, потому что мститель должен жить в согласии с самим собой.