«Что?»

Я знал, что служба безопасности корабля зафиксирует каждое слово, но мне было уже все равно. «Она умерла», — сказал я. «Кассандра, я имею в виду. У Дану». Я снова увидел ее лицо, изуродованное чудовищем в ее сознании. Похотливые глаза, высунутый язык. Ощутил, как лезвие пронзило наши сердца. «Мы вернули ее».

«Ты имеешь в виду...»

«Не так, как я», — перебил я его. «Корабль смог спасти ее... но она увидела это, Лориан. Следующую жизнь».

Двери лифта открылись, но ни один из нас не вышел. «Следующую жизнь...», — произнес Лориан, и я понял, что он верит в нечто совсем иное, чем то, что я знал наверняка. Он верил, что будет реинкарнирован, что его душа переселится, станет кем-то другим. Чем-то другим. И все же он знал, что если лишится слишком большой части своей плоти, то вообще перестанет быть Лорианом — знал это с такой убежденностью, что даже не отбросил свою немощь.

«Валка ждала ее», — продолжил я, глядя в пол. «Она отослала ее обратно ко мне. Мою маленькую девочку».

Лориан приставил трость к двери, чтобы она не закрылась. «Это тогда она потеряла руку?»

«Нет», — ответил я и посмотрел на него. Он смотрел прямо на меня, а трость все еще придерживала дверь открытой, как будто давая мне пройти. Но я не вышел. Пока не вышел. «Тогда был Кхарн Сагара».

«Понимаю», — кивнул Лориан и сам вышел из лифта. Оглянувшись, он произнес: «Я бы тоже его убил».

Звезды танцевали у моих ног, отражая звезды над головой. Они замерли, когда я замер, рябь от моих движений утихла. Я стоял босиком в центре бассейна Сагары, в саду, где впервые встретил свою смерть. Трубчатые лилии на могиле клона Валки колыхались на ложном ветру «Демиурга", а обреченная планета, казалось, возвышалась над ними, поднявшись на пилястры стен сада и глядя вниз, как обветренное лицо какого-то каменного великана.

Гододдин.

Кто сейчас помнит его испещренный пятнами облик? Его янтарные поля? Его скалистые возвышенности? Кто из ныне живущих может сказать, что вдыхал его воздух или ощущал тепло его морей своими ногами? Кто может сосчитать его реки, подобные серебряным нитям? Облака, подобные жемчужным сетям?

Теперь его нет. Он превратился в прах — в атомы, его атомы рассеялись по солнечному ветру.

Тогда он висел надо мной: голубой и прекрасный, зеленый и золотой.

«Ты даже не можешь увидеть флот» Селена стояла рядом со мной обнажив стройные икры, придерживая юбку рукой, украшенной драгоценными камнями.

«Мы слишком далеко», — согласился я.

Гододдин был размером с медальон, чуть больше золотого хурасама. Я мог бы спрятать его в кулаке. С такого большого расстояния — с такой большой высоты — мы не могли видеть страдания планеты, не могли почувствовать запах дыма ее беспорядков, услышать крики ее отчаявшихся и проклятых. Даже разрушения, которые Александр нанес белому городу, не были видны — настолько она была маленькой и далекой. За исключением огней городов в едва заметной полоске ночи и блеска одного из двойных зеркал планеты — сверкающей звезды — не было ничего, никаких признаков того, что человек когда-либо побывал в этом обреченном месте.

«Легко забыть, что мы на корабле», — улыбнулась она, нарушая зеркальные звезды своим движением. «Здесь, я имею в виду».

Крыша над головой была из чистого алюмостекла, одного листа, широкого и толстого — возможно, самого большого из существующих — без решетки или рамы.

«Я понимаю, что ты имеешь в виду», — ответил я, не глядя на нее, блуждая взглядом по готическим углублениям черных стен, обрамлявших сад. Там стояли статуи, кариатиды и теламоны, поддерживающие антаблемент, который затенял границы этого огромного открытого пространства.

Селена запрокинула голову, и ее карминовые локоны почти коснулись поверхности воды. «Это напоминает мне Королевский лес, знаешь? Деревья другие, но...»

«Я понимаю, что ты имеешь в виду», — повторил я, осознавая печаль и усталость в наших голосах.

«Полагаю, я больше никогда его не увижу», — сказала она тихо и как-то очень отстраненно.

«Нет», — ответил я. «Нет...»

«Это кажется неправильным», — наконец сказала она, и я знал, что она смотрит на меня, хотя мои глаза были устремлены на Гододдин. «Мы такие маленькие. Мы. И Сьельсины. Жизнь, я имею в виду... Быть способными на такое... разрушение».

Я поймал себя на том, что сочувственно киваю, вспоминая, как впервые увидел планету с высокой орбиты. Это был Делос, в день, когда я сбежал из дома. Тогда этот мир казался мне почти божественным, чем-то огромным, что люди не в силах испортить.

Теперь я знаю лучше.

«Самые незначительные вещи часто бывают самыми великими, принцесса», — сказал я и сделал шаг, рассеяв отраженные в тот момент звезды. «Подумай о силе, скрытой в каждом атоме».

«Или в каждом слове?» — заметила она. «Ты не хочешь называть меня по имени, муж?»

Я одарил ее страдальческой улыбкой. «Селена», — произнес я три коротких слога. Не Валка. «Прости, я...»

«Я понимаю», — сказала она. «Для меня это тоже... странно, понимаешь?»

«Да», — согласился я. «Я... не думал, что окажусь здесь».

Она засмеялась, и звук ее смеха прозвучал как яркая музыка. «Я тоже. Я думала... Я не знаю, что я думала. Я думала, что мы поженимся давным-давно. Таков был план отца. Думала, что ты не примешь меня, или что мне придется... делить тебя... с твоей Валкой... но это?»

Я смотрел на нее, не зная, что сказать.

«Каждый из нас прожил много жизней», — выдавил я наконец. «Много жизней. В моем случае — буквально».

Еще один смешок, более резкий, чем первый.

«Ты действительно собираешься это сделать?»

Мне не нужно было спрашивать, что она имела в виду.

Солнце Гододдина не было видно из нашего нынешнего местоположения, за исключением его отражения в единственном орбитальном зеркале. «Я должен», — кивнул я.

«Но люди, — напомнила Селена, - на планете».

«Знаю», — ответил я, повернувшись к ней спиной. «Мы сделали все, что могли».

«Это неправильно».

«Нет ничего правильного!» — воскликнул я, сжав руки в кулаки. «Не сейчас. Не в этом мире... Есть только достаточно хорошее».

«Ты в это не веришь».

«Я должен в это верить», — ответил я и оглянулся на нее — стройную фигуру в белом, с волосами, похожими на огонь. Она казалась мне почти ангелом, наполовину родственницей самого Рагамы. «Все мои пути кажутся мне злом, Селена». Короли и императоры должны судиться другими мерами, чем простые люди и герои, думаю я. «Должен ли я ничего не делать? Разве это не хуже?»

У меня была сила положить конец войне. Разве я не был обязан сделать это, чего бы это ни стоило? Как легко те, кто никогда не сталкивался с выбором, заявляют о своей праведности! Тогда для меня не было правильного пути, кроме как повиноваться создателю всего сущего — а он приказал мне уничтожить сьельсинов во что бы то ни стало. Я пытался этого избежать, пытался бежать, проложить свой собственный путь. Мои усилия закончились провалом, все обратилось в пепел.

Да, человек подвластен природе и силам, которые ею управляют, но он также и хозяин. Если когда-либо это было под сомнением, я развеял все сомнения. То, что я сделал в тот день — в тот последний день — подтвердило этот факт. Каким бы незначительным я ни был, я изменил само лицо творения, вырезал свой след в самой сущности ночи.

Я сделал еще один шаг, отошел от Селены — от своей жены — и растоптал звезды под своими ногами.

Мы не знали ни дня их прихода, ни часа, и поэтому каждая секунда была полна угрозы. Враг был близок. Так близок. Так близок, что каждый человек на Гододдине или в пространстве вокруг него затаил дыхание в ужасе перед каждым мгновением, или, обливаясь потом, обнимал друг друга в темноте, или приносил жертву своим ложным богам: Матери-Земле, Ахура Мазде, Сиду Артуру или Стойкости или Хранителю всего сущего.

Часто мы с Селеной гуляли по саду "Демиурга" и болтали о всяких пустяках. Иногда ко мне присоединялся Эдуард, или Кассандра, или Сирота. В тот день это была Селена — я помню это очень отчетливо, хотя не могу вспомнить, о чем мы разговаривали, было ли это действительно то, что я здесь записал.