Кассандра медленно заняла место второго пилота. «Все это похоже на дворец...»

«Действительно...» Я засунул большие пальцы рук за пояс-щит.

«Как думаешь, как долго он здесь?» — спросила она.

«По крайней мере, с Сабраты», — пожал я плечами.

Кетеван подала голос. «Флот Тавроси здесь», — известила она, указывая на скопление красных огней на голографической карте.

«Правда?» Меня это заинтересовало.

Из нашего окна, обращенного к звездам, я не мог разглядеть корабли Тавроси. Они были слишком далекими и маленькими. Самый большой военный корабль Тавроси — их флагман «Сарифаф» под командованием гранд—адмирала Сатты Кулла — был чуть больше мили от носа до кормы и имел экипаж менее тысячи моряков-демархистов. Тем не менее он вселял ужас. Тавроси не использовали настоящий искусственный интеллект — это было бы оскорблением, которое Капелла и Империя не могли бы ни игнорировать, ни простить, — но весь экипаж объединял свои воли в сеть, чтобы управлять кораблем, создавая метасознание, которое тавроси называли «thathing», «гештальт».

«Все здесь», — сказала Кетеван. «Норманы, ниппонцы, мандари. А вот там — дюрантийцы, видите эти сигнатуры?» Она указала на небольшую группу далеко за пределами системы. «Показания указывают на зеленые флайеры дриад».

«Весь альянс», — выдохнула Кассандра.

«Кроме Джадда», — заметил я и, более мрачно, - кроме Латарры».

«Вам следует сесть, милорд», — сказала Кетеван. «Мы готовимся к выходу на орбиту».

Совершая последний облет зеленой планеты, мы пролетели очень близко от другого имперского дредноута, который был меньше "Авроры", но лишь чуть менее величественный. На мгновение мне показалось, что я увидел призрака. Его верхняя часть корпуса была гладкой и безупречной, за исключением редких орудийных установок и вздутых шлюзов. Основная часть его конструкции, орудийные батареи, стыковочные порты и рифленые устья магнитных пусковых труб — все это располагалось внизу.

Но это был не «Тамерлан» и не один из «Эриэлей».

Это был «Охотник», как гласило его название, нанесенное по трафарету. Тот самый корабль, за постройкой которого я наблюдал на верфях Сананны на Нессе, кусочек за кусочком, из моей уютной тюрьмы в поместье Маддало. Вся жизнь стекалась у моих ног, как будто реки времени несли меня в какой-то грот, и все мое прошлое уносилось за мной.

Император, Гододдин, Форт Дин, «Охотник»... и сам «Демиург».

Мы пролетели над дредноутом так близко, что я мог бы выпрыгнуть из кабины и скатиться на его поверхность. Увидев его, я вспомнил огромную вершину «Тамерлана», возвышающуюся как гора из сланца, разбитое лицо Паллино в конце.

Задай уродам жару... сказал Сын Стойкости.

Время для этого почти настало.

«Охотник» остался позади нас. Это был последний раз, когда я его видел. Могучий корабль, строившийся веками и вмещавший почти сто тысяч человек, будет полностью уничтожен в первые секунды грядущей финальной битвы. Все усилия его строителей, все надежды и страхи его экипажа вскоре обратятся в прах.

Но не в тот день.

В тот день корабль стоял — и вся армада, вся выстроенная в строй армия — как символ надежды. Вызова. Это было прекрасно: обнаженный дух человечества, одинокая свеча, мерцающая в ночи, подвергающаяся ударам, но не гаснущая.

Красота не может оставаться или длиться вечно — более того, то, что вещь есть, а потом исчезает, является частью того, что делает ее прекрасной. Ценность любой прекрасной вещи — любой достойной вещи — заключается в ее редкости. А поскольку все вещи редки, если сравнивать их с вечностью и бесконечностью, то все они прекрасны — если смотреть на них под правильным углом, запечатлеть их в правильном свете.

Я буду помнить эти черно-золотые корабли до конца своих дней, как и имперские флаги, развевающиеся над Фортом Дин и дворцом генерал-губернатора. Катраета с его белокаменными зданиями и древними зелеными деревьями над колосящимися под ветрами полями бромоса больше нет. Теперь он превратился в атомы, и все его жители вместе с ним.

Из-за меня.

Форт Дин по-прежнему возвышался над городом, но новые постройки — некоторые из которых уже насчитывали несколько веков — тянулись террасами вниз, в сторону от города, к Зеленому морю. Там, где когда-то на каменистом плато, на котором был основан город, простирались обширные поля бромоса, теперь возвышались унылые верфи, известково-белый бетон которых нарушался только глубокими ямами корабельных пусковых шахт и короткими выступами диспетчерских вышек. Производство бромоса, столь характерное для жизни Гододдина, было перенесено еще дальше, на дальние холмы за пределами низменности. Реки были перегорожены плотинами, отведены в другое русло, перенаправлены в новые места. Весь облик планеты был изменен...

…ради войны.

Тем не менее, ядро старой крепости сохранилось, ее главная башня вздымалась подобно мечу, поднятому навстречу рассвету. И именно рассвет уже наступил, когда мы в этот раз приблизились к городу, обрушившись на него из ночи, навсегда лишенной дневного света.

«Там двор», — я указал через плечо Кетеван. Мне удалось прийти в себя после турбулентности при посадке на планету и ухватиться за спинку сиденья Кассандры своей когда-то пустотелой рукой. «Прямо за той стеной».

От каких захватчиков первоначальные проектировщики Форта Дин хотели защитить стены цитадели? Они были реликвиями другой эпохи — Золотого века Земли, с крепостными стенами с квадратными зубцами, по извилистым концентрическим дорожкам которых несли вахту часовые в белых костюмах, пользуясь неустанной помощью управляемых людьми дронов-наблюдателей. Колоссы, похожие на огромных жуков, крабов или крадущихся собак, двигались по нижним террасам, белые и красные, черные и золотые, а на асфальте, среди котонов, бесчисленные группы людей в черной форме уже занимались утренней зарядкой.

Кетеван высадила нас во дворе.

Легионеры стояли там, чтобы приветствовать нас. Как ярко сияли их копья в первых лучах рассвета, острые штыки белые, как снег, лица скрывали бледные шлемы. И среди них присутствовали марсиане в красных доспехах, с белыми лацернами и белыми перьями.

Но мои глаза — когда трап «Аскалона» был опущен и сладкий прохладный ветер пронесся по трюму — были прикованы к лордам и офицерам, которые ждали нас... и к принцу, стоящему в их рядах.

Он был высок, как и подобает повелителю людей, и тверд, холоден и отчужден, как далекие солнца. Долгие годы, прошедшие с момента нашего расставания, полностью изменили его, так что от мальчика, которого я знал, осталось мало — а может, и вовсе ничего. Его спина была прямой, плечи широкими, а лицо словно высечено из бледного мрамора. Он носил мускулистую кирасу легата из печатного адаманта, покрытого белой эмалью, как та, что я надевал на Форуме, с рельефным красным солнцем, чей нарисованный лик безмятежно взирал с его груди поверх рельефных фигур Артура…

...и Александра.

«Марло», — произнес он и схватился за золоченую рукоять меча, висевшего у него на поясе.

«Принц». Я остановился у подножия трапа, изучая лицо того, кто когда-то был моим учеником. Свои рыжие волосы — теперь коротко подстриженные — он скрывал под эмалированным белым шлемом, выполненным не в коринфском стиле марсианской гвардии, а в галльском стиле обычного легионера, если не считать короны из желтого золота на лбу, украшенной единственным рубином в центре.

«Теперь ты просто Марло, верно?» — спросил принц. «Я слышал, как ты лишился своего звания. Разве тебе не следует преклонить колени?»

«Даже не перед твоим отцом», — холодно ответил я. «Где он?»

«Он отдыхает», — ответил Александр. «Твой вызов вывел его из сна раньше, чем планировалось. Врачи приводят его в чувство. Тебя не ждали так скоро».

Теперь я понял, почему меня вызвали на поверхность. «Здесь ты командуешь».

«Я говорю от имени моего Повелителя Императора», — ответил Александр.