«Кассандра, — сказал я, — Анарьян, послушай».

На мгновение зеленые глаза дрогнули, словно обнаружив меня. «Абба?»

«Музыка, Кассандра», — произнес я, не отрывая от нее взгляда. «Ты ее слышишь?»

В ответ я получил только улыбку, ужасно широкую. Слишком широкую.

«Абба!» — сказала она и засмеялась. «Абба. Абба. Абба! Она ушла!»

«Ты лжешь!» Сердце мое готово было выскочить из груди.

«Мы не можем лгать!» — сказала Ушара, но это само по себе было ложью. Они солгали, когда их иллюзия заставила меня поверить, что Кассандра мертва. Они солгали Энар, лгали сьельсинам. «Она ушла в ночь, которая ждет тебя. Ее ненависть открыла дверь!»

«Она не твоя, чудовище», — прошептал я.

Кассандра запрокинула голову, закатив глаза. Ее рука лежала на моей груди, губы приоткрылись, но не шевелились, пока слова вырывались из горла. «Если она тебе нужна... забери ее». Она непристойно высунула язык Кассандры. У меня внутри все перевернулось, а сердце почернело от ярости и отчаяния.

«Забери ее!»

В моем воображении я снова стоял рядом с качающейся колыбелью, местом рождения моего бога.

Камень был в моей руке, поднятый, готовый к удару.

Дочь была моей единственной связью с этой разрушающейся вселенной, этим падшим космосом, единственной вещью, которая имела значение. Если она уйдет... действительно уйдет...

Тогда я останусь один...

И я сделал единственное, что мог — то, что сделал бы любой достойный этого звания отец.

Я обнял свою дочь, крепко прижал ее к себе и заплакал, как будто она действительно умерла.

«Она не твоя», — повторил я дрожащим голосом.

Она рассмеялась — заставила себя рассмеяться. Солдаты вокруг нас подняли копья, но я крикнул: «Стойте!»

Рамантану напрягся, все еще держа в руке меч Олорина, готовый к бою.

Отомно двинулся вперед с криком: «Ба-Аэта-дох!»

Она все еще держала свой меч, прижав эмиттер к моей спине.

Достаточно было простого нажатия. Одного нажатия на переключатель.

Клинок ожил и прошел прямо сквозь мое сердце, направляясь к ее.

Я не предвидел, что это произойдет, и поэтому не смог остановить ее — да никогда не смог бы. Двое сьельсинов схватили ее, но было слишком поздно, чтобы спасти ее от самой себя... или спасти меня. Она осела, когда они оттащили ее назад, меч выпал из онемевших пальцев. Кровь вытекала красными струями из ее раненой груди, заливая доспехи, пропитывая одежду. Ее улыбка походила на разбитое стекло, смех булькающий, ужасный на слух.

Я не упал сразу, смог удержаться от падения — хотя бы на время. Вкус железа наполнил рот. Я стоял над ней, мое собственное сердце разрывалось, мир рушился у моих ног. Я не помню, как падал. Не помню боли. Все, что помню, — это ее глаза. Их зеленый цвет. Триумф в них.

Она ушла в ночь, которая ждет тебя.

Она ушла...

Ушла...

Мои пальцы коснулись окровавленной груди, на них осталось красное пятно. Я стоял на коленях. Когда я успел упасть? Она лежала на земле, и кровь ее жизни была озером, океаном вокруг ее драгоценного существа. Моя дочь. Моя девочка. Я слышал, как она кричала, когда акушеры положили ее в мои руки, маленькие ручки были сжаты в кулачки. Я плакал тогда, за нее, за себя и за мать, которую она никогда не знала.

Валка, молил я, Валка, я подвел тебя...

Я лежал на полу, мое лицо было всего в нескольких дюймах от ее. Глаза дочери были стеклянными, немигающими, широкими, как луны, и невидящими. Она ушла, ушла в ночь, как и сказала Ушара... и я ухожу за ней...

…в третий и, я молился, в последний раз.

Пусть все закончится. Эти слова звучали как похоронный колокол. Пусть все закончится.

Никогда. Никогда. Никогда...

Вот тогда-то я и увидел это в угасающем свете своего сознания. Одинокая слезинка блеснула в изумрудном глазу, скопившись у носа. Ушара не заплакала бы, ни тогда, ни в момент своего триумфа. Смерть стерла ее плотоядную улыбку. Я знал, что это была слеза Кассандры, и знал, что это было лицо той, кто умер свободным.

Эта последняя слеза упала, и ее цена была выше, чем цена всего творения.

Моей последней мыслью, когда меня поглотила тьма, было то, что мы оба увидим ее мать в следующий момент. Что Кассандра увидит ее впервые.

Затем бесчисленные руки подняли меня... в темноту.

Где-то вдали различался слабый перезвон, похожий на звон колоколов — высокий и чистый, как кристалл. Я был невесомым и обнаженным, плыл в бесконечном море глубокой воды, ни холодной, ни теплой. Моя рука вытянулась и пальцы наткнулись на стекло. Лица смотрели на меня. Я помню тонкие усы Нимы, усталые глаза Селены. Эдуард сидел на стуле неподалеку, сжимая в руках четки. Сирота смотрел на меня, два лица, ужасные для взора, хотя свет в их глазах — темных и светлых — был добрым.

На лице ощущалась маска. Дыхательная трубка. Из шунта в моей руке выходило несколько трубок, одна из них для крови.

Я находился в резервуаре, то приходя в сознание, то теряя его.

Воспоминания приходили медленно. О Дану. О нашем спуске. О деревне. О Дораяике. О Миуданаре. Об Ушаре. О резне на фрегате. О «Демиурге». О лице Гошала.

Лице Кассандры.

Я, наверное, плакал, но все слезы терялись в окружающем меня океане, уносимые фильтрами и течениями, которые я не мог почувствовать.

Она не подходила к моему окну, и я понял, что она мертва.

«Анарьян».

Старый, знакомый голос, звонкий, острый, как бритва.

Женщина стояла за стеклом, опустив глаза. Она выглядела точно такой, какой я ее помнил, такой, какой она была всегда. Ее заплетенные волосы свисали через одно плечо. Руки на бедрах. Рубашка оставляла обнаженными руки и живот, так что ее сайлаш сиял, как мокрые чернила.

Валка.

Я не мог говорить.

Я почувствовал, как меня наполняет покой. Уверенность. Она прижала руку к стеклу. Я потянулся и сделал то же самое, переплел бы наши пальцы, если бы мог. Но завеса между нами не исчезла и не растворилась, так что стекло моего резервуара стало занавесом между жизнью и смертью.

Тем не менее, я жаждал ее прикосновения всем сердцем, тихого слова.

Я получил улыбку, ее темные губы раскрылись, изогнулись.

«Последний бой», — произнесла она и подняла на меня глаза.

Это были глаза Кассандры.

Сон оборвался. Звон, который вернул меня к жизни, остался — это оказался лишь слабый писк медицинских приборов. Я все еще был обнажен и лежал под белым покрывалом. Капельница осталась, вливая свое лекарство в вены, прикрепленная к высокой стойке слева от меня.

«Валка», — произнес я, почти молясь. «Кассандра...»

Затем я слишком остро вспомнил выражение ее лица в последний момент: ее закатившиеся глаза, высунутый язык. Безнадежность и похоть — каждое уродство, каждое унижение.

Пусть все закончится.

Но теофания Тихого высказалась ясно.

«Ты проснулся».

Голос, раздавшийся слева от меня, был не тем, который я ожидал, не тем, который мне хотелось услышать. Это был мужской голос. Грубый. Лаконичный. Усталый.

«Они сказали, что ты скоро очнешься. Я хотел быть здесь».

Бассандер Лин сидел, прислонившись к переборке слева от меня, его изрезанное морщинами лицо выглядело измученным. Несмотря на слова и их подтекст, он выглядел как человек, который пробыл здесь долго. Его обычно уложенные волосы торчали в разные стороны, а легионерская шинель наполовину укрывала его, широкий вышитый воротник поднят почти до подбородка. Он явно спал в ней. Эта мысль вызвала во мне странную привязанность. Лин и я никогда не были друзьями...

...но война сделала нас братьями.

«Кассандра», — удалось мне произнести еще раз. Во рту было очень сухо. «Где... она? Она... в безопасности?»

«Она здесь», — сказал Лин, с осунувшимся и серым лицом. Старый солдат провел рукой по лицу, пригладил бороду. «С ней все будет хорошо, как и с тобой. Ей было хуже. Клинок порезал ее еще сильнее — бедная девочка. Думаю, корабль... восстановил вас обоих».