«Я не оставлю тебя».

«Они будут в большей безопасности, если ты будешь с ними».

«Ты будешь в большей безопасности, если я буду с тобой».

«Анарьян...»

«Абба».

Первый из рабов Ушары догнал нас — обнаженный мужчина, испачканный кровью. Он нацелил на нас копье и начал беспорядочно стрелять. Его выстрелы прошли мимо, не задев ни один из наших щитов, и тогда он замахнулся штыком.

Я разрубил оружие пополам, но не убил его. Я знал, что это нужно сделать, знал, что защита детей требует этого, но все же колебался.

Кассандра не колебалась. Ее клинок рассек мужчину пополам.

Я посмотрел на нее, на ее оскаленные зубы, раздувающиеся ноздри, сведенные от ярости и ужаса брови.

Следующая группа преследователей остановилась, нацелив копья и ружья.

«Побег невозможен!» — закричали они и засмеялись.

«Тебе это нравится?» — спросил один из них, и это был голос Ушары. «Все эти убийства?»

«Замолчи!» — прорычал я.

Словно в ответ, Кассандра бросилась вперед, преодолев десяток шагов с джаддианской скоростью. Я окликнул ее и последовал за ней.

Давным-давно на Земле три брата защищали Рим от врагов. Трое сражались с тремя, и когда двое римлян были убиты, третий убежал, заставив врагов преследовать его. Это разделило его противников, так что в конце концов одинокий римский герой повернулся и убил первого из своих нападающих в единоборстве, нанося удары с отчаянной яростью. Загнанная в угол змея будет наносить удары, а мы были загнаны в угол.

Поэтому я не могу винить Кассандру за то, что она сделала. Если бы она подождала, враг перегруппировался, и мы оказались бы в меньшинстве. Точно так же, как римский воин должен был развернуться и сокрушить своего врага внезапной яростью, чтобы остальные не догнали его, мы должны были нанести удар.

Я бросился к ней, и вместе мы сразили врагов.

Где-то над нашими головами я услышал металлический скрежет металла о металл. Утры приближались, наконец-то нашли нас. Кассандра оставила троих убитых на полу туннеля и бросилась по коридору, чтобы добраться до следующей группы людей, прежде чем они сомкнутся. Рамантану присоединился к нам, пригнувшись всем телом, с клинком Олорина в руке, Отомно находился позади. Из зала позади раздался крик — детский крик. Девочки. Я оглянулся, надеясь найти ответы, но что-то огромное и отвратительное упало с крыши над нашими головами со звуком, похожим на выстрел, и ударилось о палубу не далее пяти шагов от меня.

Утр свернулся в кулак и развернулся, ударившись о палубу. Металлическая рука блеснула, подняв средний палец — его кончик выглядел как голова заколдованной кобры. Увидев врага, он бросился к ним, а сверху посыпались другие представители его вида. Не обращая внимания на новоприбывших, Кассандра завыла, опустив клинок, как гильотину, чтобы рассечь еще одного человека пополам.

Она оставила за собой след из тел. Дюжину мужчин или больше.

Столько же осталось.

Но утры были на нашей стороне. Они наскакивали друг на друга, спеша нам на помощь, и, хотя рабы Ушары открыли по ним огонь, на каждого уничтоженного приходилось пять новых.

Черные железные пальцы сомкнулись на лодыжках людей, утягивая их вниз, огромные руки прижимали сопротивляющихся к месту. Звук выстрелов затих. Битва закончилась.

«Уничтожить их, хозяин?» Это был голос Сироты, звучавший из динамиков в каждой металлической руке.

«Отец?» — спросил другой голос. «Уничтожить?»

«Не называй меня так», — сказал я, наблюдая за борьбой врага. «Держи их». Как их можно было спасти? Расстояние помогло бы. Отделить их от Ушары, чтобы она потеряла их в бесконечной ночи. Но ее тень все равно останется на них, ее отпечатки навсегда останутся в их сердцах. Обратившись к выжившим людям Холдена — моим людям — я отдал приказ: «Станнеры!»

Я замер.

Люди, которые остались охранять детей, столпились в коридоре, то приседая, то опускаясь на колени перед чем-то, лежащим на полу. Лицо Кассандры — залитое кровью — стало белым, как молоко. Один из мужчин взял рыдающую Ирэн на руки и отвернул ее лицо. Виктор стоял молча, не шевелясь, его душа скрывалась за закрытыми глазами. Я подошел к ним и, расчистив путь, обнаружил то, что и ожидал.

Молодой Уильям из Дану лежал, умирая, с зияющей дырой в груди. Выстрел — который прошел мимо Кассандры и меня, промахнувшись на много миль, — поразил храброго парня. Парня, который так походил на моего старого и изгнанного друга.

Не зная, что сказать, я вспомнил молитву, которую произнес Эдуард, когда мы с ним хоронили клона Валки в саду на «Демиурге».

«Вечный покой даруй ему, Господи, — пробормотал я, — и пусть вечный свет воссияет над ним...» Остальную часть молитвы я не мог вспомнить. Я молился не богу Эдуарда, богочеловеку из земной легенды, а своему собственному. Первому, Единственному, Истинному.

Тихому. Скрытому. Абсолюту.

«Он ушел», — сказал один из солдат.

В тот момент, когда он произнес эти слова, молодой Уильям улыбнулся. Это была не ужасная ухмылка одного из рабов Ушары и не гримаса боли. На лице бедного мальчика был покой. Видел ли он это своими смертными глазами? За пределами распространяющейся тьмы?

Свет в темноте?

Я опустился на колени и закрыл ему глаза.

Ирэн все еще рыдала, прижимаясь к солдату, который отвел ее в сторону. Виктор и другой мальчик только смотрели, ошеломленные. На мгновение эти рыданья были единственным звуком во всем творении — если не считать стука пальцев-ног утр.

Затем раздался другой звук, грубый, дикий, нежеланный.

Смех.

Мужчины — люди Ушары — смеялись. Все они.

Оглянувшись, я увидел их лица, все искаженные — некоторые под невероятными углами — чтобы лучше меня видеть. Я встал, выхватив станнер из рук ближайшего ко мне солдата. Проверив настройки, я направил его в лицо ближайшей марионетки. Шаровая молния ударила его прямо между глаз. Он засмеялся. Я выстрелил в него снова. Смех стал громче, на губах и языке у него выступила пена. Я выстрелил. Смех. Выстрел. Выстрел.

Наконец он замер.

Его братья все еще ревели, хихикали, улюлюкали.

«Ты все еще считаешь себя хорошим человеком?»

Голос донесся из-за моей спины, и его звук превратил мою кровь в лед, в мрамор.

Я не осмелился обернуться. Обернуться означало сделать это настоящим, превратить то, что могло быть ошибкой, обманом моего разума и слуха, в ужасную реальность. Но человек не может скрыться от того, что есть. Реальность сильнее наших надежд, наших мечтаний... Она сильнее даже наших страхов. А правда... правда не является ни мнением, ни его рабом. Сомневайтесь в ней, отрицайте ее, прячьтесь от нее сколько угодно: правда есть, и она ужасна.

Кассандра стояла лицом ко мне. На ее лице и волосах была кровь, а в изумрудных глазах не было ничего человеческого. И она улыбалась. «Ты все еще задаешь этот идиотский вопрос?»

Рамантану напрягся, почувствовав новую злобу, зародившуюся в женщине. Моей дочери. Моей девочке.

Мы не зашли достаточно далеко.

«Отпусти ее», — произнес я, сердце бешено колотилось в груди. Мне потребовалась вся воля, чтобы мой голос не сорвался, когда я повернулся к ней лицом. К моей дочери. К моему врагу.

«Отпусти ее!» — насмешливо передразнила Ушара. Лицо Кассандры пылало, как в лихорадке. «Тебе это нравится. Признайся». Говоря это, она приближалась ко мне, ее движения были неловкими, отрывистыми, как будто она была голографической картинкой, воспроизводимой в обратном порядке. Солдаты вокруг нее переминались с ноги на ногу, не зная, что делать. «Сражения. Боль».

«Отпусти ее», — повторил я.

«Вы думаете, что вы что-то значите, ничтожества». Она оглядела остальных, улыбаясь своей ужасной улыбкой. «Вы думаете, что он спасет вас? Вы ошибаетесь. Вы наши, как и они наши». Тут она повернулась, чтобы посмотреть на Рамантану, который стоял рядом. «Даже ты. Эта... новая плоть...» Кассандра — Ушара — оглядела меня, облизнув губы. «...не сможет защитить тебя. Не от нас». Она протянула единственную уцелевшую руку Кассандры и взяла в пальцы прядь моих распущенных волос. Ее взгляд был рассеянным, устремленным на что-то, что могли видеть только трупы.