Графиня чего-то там отложила на тарелку и наклонилась ко мне:

– Правда? Раньше я такое любила. О чем они?

Я находился на Воргоссосе и не видел причин лгать о Тихих.

– О колонизации Озимандии в тринадцатом тысячелетии. Конкретно о раскопках под Великими Арками Панормо к югу от столицы в Меренхоре.

– Об аркостроителях?

– О них самых, – ответил я с улыбкой. – Автор утверждает, что аркостроители ничего не строили, а лишь заселили сооружения более древней и развитой цивилизации.

Старушка не ответила, и я добавил:

– То же самое говорят об иудеккских ирчтани и кавараадах Садальсууда.

Графиня скорчила гримасу:

– Вы про ануннакские легенды? Я с детства их не слышала!

Должно быть, теперь уже я скорчил гримасу, потому что она продолжила:

– Пожалуй, вы для них немножко… молоды. По ним ставили оперы. Про древних ксенобитов, что были более развиты, чем мы.

– И Капелла их не запрещала?

– В те времена они еще не были столь закоснелыми. Не насаждали всюду благопристойность и не следили за тем, что исполняют всякие замшелые артисты. Времена были другие. – Ее голубые глаза, как это бывает у глубоких стариков, выглядели отстраненными. – Война все изменила. Кому нужны сказки про воинственных ксенобитов, когда есть настоящие?

Возразить на это было нечего. Я согласно кивнул и понурил голову.

– Вы на нас не похожи, – заметила графиня.

Она была уже десятой после Кима, кто сделал такое замечание, и моя улыбка застыла.

– Пожалуй, – с раздражением ответил я.

– Вы здесь наверняка по иной причине, нежели мы.

– Почему вы так решили?

Она поерзала:

– Вы слишком молоды, чтобы думать о смерти. Особенно если вы пэр. Барон утверждает, что вы из звезды Виктории? Родич самого императора? У вас впереди еще века. Пройдет еще не одна сотня лет, прежде чем вам понадобятся здешние услуги.

– Вы все здесь ради одного? – спросил я. – Продления жизни?

– Продления? – ухмыльнулась графиня; пары зубов во рту недоставало. – Нам нечего продлевать. Вечный предлагает нам новую жизнь.

Барон Ким говорил то же самое. Новый мозг. Новое тело.

– Каким образом?

– Он их выращивает. Воспитывает. Пока они не будут готовы.

– Воспитывает? – Я серьезно посмотрел на нее. – Вы имеете в виду детей.

Лицо графини чего-то там стало похоже на погребальную маску. Кем бы она ни была, в первую очередь она оставалась соларианским нобилем и давным-давно научилась сдерживаться.

– Я имею в виду другую себя.

– Клонирование? – с отвращением произнес я.

Клонирование было одной из двенадцати скверн Капеллы, самым тяжким грехом. Если память мне не изменяла, его внесли в список не сразу, а после того, как клонов стали использовать для махинаций с наследством.

Старушка промолчала. Ответа не требовалось.

– Графиня, наш юноша вас беспокоит? – весело спросил появившийся рядом барон Ким.

Значит, она в самом деле графиня. В другое время такое совпадение меня бы повеселило, но сейчас в животе образовалась зияющая дыра.

Добрый старый мандари с кружевным галстуком и бородкой клинышком куда-то исчез. Улыбчивая бабуля – тоже. Траурные очертания зала с легким запахом старческого мускуса, старой мебели и лака уступили место сере и соленому дыму. Статическому электричеству.

В Перонском дворце на Форуме есть зал, где содержатся картины и другие артефакты со Старой Земли. Среди них, в комнате без окон, освещенной лишь свечами, хранятся девять из четырнадцати фресок, известных как «Мрачные картины», написанные художником Гойей в конце золотого века Земли. Остальные фрески, как и другие картины Гойи, утрачены. Стали либо жертвами Адвента, уничтожившего нашу родную планету, либо потерялись в ходе перегринации.

Сам император показал мне эти фрески. Мы были с ним наедине – если не считать трех его рыцарей-экскувиторов и привратников из Марсианской стражи. Он был защищен щитом… Император всегда защищен, и поле Ройса сверкало в свете хрустальных свечей.

– Сатурн, пожирающий своего сына, – сказал император, указывая усыпанными кольцами пальцами.

Картина была страшная, но впечатляющая. На ней обнаженный мужчина с всклокоченными волосами и бородой, настоящий великан, сжимал в руках изувеченное безголовое тело и откусывал ему руку. В глазах безумного титана стоял осмысленный ужас. Он знал, что творит зло, но не мог остановиться – так сильна была его жажда жизни.

Древнее, местами прогнившее полотно было настолько старым, что алая кровь несчастного сына Сатурна стала грязно-коричневой. Вспомнив это полотно, я представил себе глаза людей, собравшихся в этом мрачном зале. Лорда Кима и графини чего-то там. Великого герцога Милинды и норманского торговца специями. Они знали. Они знали, кем они были.

Глупцы могут смотреть на таких людей свысока и утверждать, что их извратило богатство. Тем, кто не нажил богатства, легко притворяться моралистами, как будто они сами не поддались бы соблазну, представься им такая возможность. Бедные не более нравственны. Просто у богатых больше возможностей безнравственно тратить свое состояние. Сколько человек отправились бы на Воргоссос, если бы могли? Сколько триллионов?

– Сон, он ничуть меня не беспокоит! – воскликнула графиня. – Напротив, это я мешаю ему читать!

– Вовсе нет! – возразил я, надевая маску вежливости, чтобы заглушить крики в голове. – Мы просто обсуждали, гм… процедуру.

Барон Ким уселся в кресло напротив моего дивана и пустой доски для друажи.

– Надеюсь, меня скоро отведут вниз, – рассеянно сказал он. – Я здесь уже слишком долго.

Он открыл ящик стола и принялся доставать потертые мраморные фигуры:

– Еще партию, лорд Марло?

Весь этот белый камень напоминал об огромных залах нашего некрополя. Следуя за големом Юмэ по лабиринту скучных коридоров, я мысленно слышал, как со сталактитов на крышки саркофагов моих предков капает вода, образуя темные лужицы.

Когда меня позвали, поднялся настоящий бунт. Ким и другие титаны ворчали, что я еще ребенок и пригласить должны были их. Юмэ проигнорировал их, а сами они настолько жаждали получить темное благословение Вечного, что никто не осмелился поднять на голема руку.

Я больше никогда их не видел и не знаю, добились ли они нечистого причастия.

Мне и знать-то не хотелось.

Я нашел своего Вергилия и молча двинулся за ним сквозь каменные залы без окон, сквозь запертые железные двери, мимо квадратных колонн, поддерживающих невидимый в тенях потолок. Робот не отвечал на вопросы, поэтому я перестал их задавать. На пути – ни среди колоннад, ни на витых лестницах, ни в пустых портиках, ни в обеденном зале с железными, привинченными к полу столами – нам не встретилось ни слуг, ни стражников, ни камер. Мы спустились на несколько сотен ступенек вниз, обогнули десятки углов, миновали множество этажей. Самостоятельно найти дорогу назад я бы не смог.

На пути возникла массивная железная дверь. Круглая, утопленная заподлицо с полом, в три человеческих роста диаметром. Какой-то безымянный подземный мастер поработал над ней плазменной горелкой, украсив плотную поверхность барельефом, изображающим мальчика, восседающего на троне над поверженными чудовищами. Я предположил, что чудовища – это машины, Возвышенные, а мальчик, судя по всему, был Кхарном Сагарой. В руках он что-то держал. Какую-то бутылку.

– Так это правда… – выдохнул я, замирая. – Он в самом деле Кхарн Сагара.

Юмэ повернул голову на сто восемьдесят градусов, но не остановился.

– Вы не верили?

– Нет.

– Никто не верит.

Дверь поднялась, и мы ступили на платформу, к которой двигалась вагонетка монорельса. Попасть к рельсу можно было лишь по узкой каменной тропе, выставленным пальцем пронзающей темноту. Наверху висели светящиеся шары. Их света не хватало, чтобы рассеять тьму, но было достаточно, чтобы почувствовать вокруг бесконечную, темную, как сам космос, бездну.