– Оно настоящее? – спросила она и потянулась к кольцу.

– Не прикасайтесь!

Во мне словно бы проснулся вздорный нрав Криспина. Я отдернул руку и едва не оттолкнул пальцы Гилы, что было бы только правильно. Мой преждевременно скончавшийся дядя Люциан для подобных случаев носил с собой древний стек. Я ненавидел этого человека, но частично перенял его привычки.

– Так мы договорились? Не могли бы вы придержать этот корабль до того момента, пока я не покончу с делами в Боросево?

Она уже собиралась ответить, но я многозначительно поднял палец:

– Прежде чем мы продолжим, скажите честно: у вас есть полномочия, чтобы заключить такую сделку? Или мне следует вызвать плюрипотентного логофета?

У меня на родине вызванный логофет получал в таких случаях комиссионные не от покупателя, а от продавца. Это предотвращало откровенный грабеж или, по крайней мере, уменьшало аппетиты торговцев, и пользовались такой привилегией только палатины и патриции.

Гила поклонилась с неожиданным изяществом.

– Я не знала, что вы палатин, сэр, – она застыла в поклоне, – примите мои извинения, – и, помолчав секунду, хмуро продолжила: – Графство может совершать сделки с внепланетным имуществом, но, как справедливо заметила ваша милость, у меня нет таких полномочий.

Я кивнул:

– Пока это все, что я хотел знать. Так вы придержите корабль для меня?

– Его еще не отремонтировали, – сказала она, заламывая короткие толстые руки. – Он не выставлен на продажу. Пока не выставлен.

– Отлично! – воскликнул я с таким видом, будто вопрос решен. – Это хороший участок. Моя семья владеет им уже не одно поколение.

Я бросил быстрый взгляд на Хлыста, но выражение его лица оставалось неопределенным.

– Видите ли, отец передал мне его, когда объявил наследником моего брата, – произнося эти слова, я не смотрел на Гилу, понимая, что отец поступил бы точно так же.

Даже если он заблокировал мои активы после того, как я сбежал, записи в перстне по-прежнему подтверждают мое право собственности. У него нет возможности их изменить. Кольцо заключает в себе силу и авторитет моего дома и моего имени. Если я дам какие-то обязательства, по закону дом Марло должен будет их выполнить. Поэтому продавец не станет задерживать мой отъезд; это привилегия палатинов – пользоваться таким доверием при заключении сделок, и в то же время их долг – выполнять обещания, скрепленные фамильным перстнем. А следить за выполнением должна та самая инквизиция, встречи с которой я старался избежать.

Однако отец наверняка опротестует сделку. Я не сомневался, что он переписал на себя эти владения сразу после моего исчезновения. Даже надеялся, что он так и сделал. Тогда Эмеш не получит никакой выгоды от всей этой истории. Больше того, я буду уже на корабле, на пути к границам Империи, прежде чем Гила или здешний плюрипотентный логофет поймут, что произошло, прежде чем известие об этом дойдет до Делоса и моего отца. Капелла появится здесь и выяснит, что ремонтники не только способствовали моему побегу, но перед тем выбросили пропавшего лорда Марло из корабля. Одним ударом я приобретаю корабль в обмен на земли, которыми уже фактически не владею, и отомщу тем людям, которые оставили меня умирать на улице и украли письмо Гибсона.

Это будет идеальная месть, если только все пройдет как задумано.

– Ты мог бы рассказать об этом! – прошипел Хлыст, когда мы вышли с территории мастерской.

Солнце стояло почти в зените, и его свет обрушился на меня, как град кулаков. Я достал краденые темные очки и водрузил их себе на нос, а потом, втянув голову в плечи, поспешил через канал к дому. Мне нужно было о многом подумать, но Хлыст не дал мне времени на размышления. Он схватил меня за плечо и повернул к себе:

– Почему ты мне не сказал?

– Что не сказал, Хлыст? – Я не прикидывался дураком и прекрасно понимал, о чем он спрашивает, но не знал, что ответить. – Что я тебе не сказал?

Его щеки пламенели почти так же ярко, как волосы, он стиснул зубы, словно пытался раздавить ими камень.

– Я готов был изображать маркитанта, но ты должен был сказать мне!

Он зажал в кулаке воротник моей рубашки, а потом повторил немного тише:

– Ты должен был сказать, что ты один из них.

Последнее слово он произнес почти шепотом. Я рефлекторно вытянулся во весь рост и посмотрел на него, выпятив подбородок. До этого я не замечал, что он ниже меня. Может быть, просто настолько привык к плебейскому окружению, что перестал обращать внимание на то, какие они маленькие? Сам я не был высоким – по меркам императорского двора, но чувствовал себя тогда настоящим великаном и цеплялся за свой палатинский рост как за символ, каковым он и был.

Но Хлыст не смутился, он больше не был тем испуганным мальчишкой, с которым я познакомился год назад.

С выпученными глазами он ударил меня кулаком по ребрам.

– Я думал, Адр, ты мой друг… – (я до сих пор слышу тот упрек в его словах, вижу, как он оскалил свои не совсем белые зубы), – думал, что ты не станешь ничего от меня скрывать.

Что-то шевельнулось во мне, осколок прежней ярости нобиля, вынужденного вести переговоры с работниками верфи.

– Что скрывать? Это?

Я вытащил кольцо и показал Хлысту. Под лучами убийственного солнца серебро превратилось в бронзу.

– Что ты хотел от меня услышать? – настаивал я.

Хлыст снова стиснул зубы, борясь со словами, которые так и не произнес. Он глядел в сторону, на высокую стену Белого района. Вагоны канатной дороги покачивались у нас над головами, перевозя людей из респектабельной части города в Низины. Я чувствовал, что должен ему о чем-то рассказать. О чем-нибудь. Обо всем. Об отце, Криспине, Кире. О Гибсоне и о том, что с ним сделали. О матери и о том, что могли, как я опасался, сделать с ней. О Капелле и о том, что они, несомненно, сделали бы со мной.

В итоге я так ничего ему и не рассказал.

– Это… не казалось мне важным, – проговорил я, и эти слова прозвучали чуть ли не пренебрежительно, словно тени, отбрасываемые более серьезными заботами; это были мелочи, и сам я из-за них становился мельче. – Не имело значения.

– Не казалось важным? – Хлыст не отпустил меня, а принялся трясти за плечи. – Не казалось важным?

Он говорил все громче, привлекая внимание проходившего мимо курьера и молодой пары в одинаковых саронгах:

– Что ты вообще делаешь на Колоссо? Тебе ведь не нужны эти кровавые деньги!

Я прикусил губу и примирительно положил руку на его плечо:

– Все не так просто, Хлыст…

– Да уж конечно! – прошипел он, потянув меня на себя так, что мне пришлось нагнуться. – Ты один из них! И не говори мне, что это не имеет значения.

Что-то изменилось в его лице, какая-то тень накрыла его. Я вспомнил о том, кем он был, вспомнил гурий из гарема наместницы и то, что делали с ними Криспин и моя мать. Вспомнил и содрогнулся. Может быть, у Хлыста был похожий опыт общения с палатинами? Подумав о Кире, о том, как она застыла в моих объятиях, я похолодел сам.

– Это для тебя просто игра? – не отступал Хлыст. – Жить так, как приходится нам.

– Нет! – огрызнулся я. – Нет, дьявол тебя побери! То, что ты говоришь, это просто абсурд!

«Абсурд». Это было не плебейское слово. Хлыст скривился, услышав его, или, может быть, теперь, когда узнал, кто я такой, уловил мой отрывистый делосианский акцент.

– Гхен был прав насчет тебя, твое величество, – ухмыльнулся он и оттолкнул меня.

– Но все совсем не так!

Мне нужно было сдержаться и не заорать на него. Люди вокруг откровенно уставились на нас, и я лишь прошипел в ответ:

– Я бы не стал пользоваться им, если бы у меня был выбор. Стоит мне это сделать, и меня ждут сплошные неприятности, пока я не покину Империю, понимаешь?

– И что же ты натворил? – чуть ли не прорычал Хлыст. – Избил наложницу своего отца, когда у тебя на нее не встал?