Как черна была тогда моя ярость и мое отчаяние.

Это все, для чего я был создан? Чтобы пасти проект, обреченный на провал еще до того, как он начался? Мог ли я смотреть, как они живут и умирают? Нет. Нет. Лучше было положить конец, создать свой собственный конец, взять все, что я мог, из творения до его конца. Я взял бы их себе, спас бы, если смог, и перенес из этого неудавшегося творения в одно из моих собственных. Я мог это сделать. Я знал, как. По крайней мере, так я думал. А когда потерпел неудачу, я сам их уничтожил.

Пусть это закончится.

Пусть все закончится.

Сирота выскользнул из материнской утробы, родившись в грязи и крови. Он зарычал на меня, испуганный, напуганный тем, что был брошен в эту жизнь. Клон Валки упал на колени у моих ног. Язык Кассандры вывалился из уст под властью Ушары, и та часть меня, которая не была мной, хихикнула от радости, увидев, как его вещи унижены. Глаза дануанцев светились мертвенно-белым светом в залах моего «Демиурга», их лица были красными от крови жертв.

И Катрает горел.

Я ударил кулаком по окну, почувствовав, как оно разбилось вдребезги.

Воля Миуданара была страшным грузом, титанической плитой, придавившей мои плечи.

Я почувствовал, как черная офицерская шинель упала на пол.

«Daqasa paqari wo», — сказала моя мать, положив белую руку мне на лицо.

Я не хотел ее есть.

Она была всем, что у меня было, дала мне все, что у меня было.

Но она умирала.

«Таков порядок вещей», — сказала она и обнажила горло, крепче сжимая мои волосы рукой. «Крови недостаточно».

Она была права. Я знал, что она права.

Она прижала мое лицо к своей шее, как делала это тысячу раз раньше. Я всегда отказывался кусать. Отказывался вцепляться. Вместо этого вцеплялся в какое-нибудь более твердое, более безопасное место.

Я был так голоден.

Я укусил.

Горячая кровь хлынула мне в рот, потекла по подбородку, по груди. Ее рука никак не ослабевала, никак не отпускала меня. Даже в смерти.

Я больше не был голоден.

Но я был один, и больше не был Ямой — ведь кем я был без нее?

Таков порядок вещей. Ее слова стали моей мантрой.

Но если таков порядок вещей... Почему же тогда на сердце у меня так неспокойно?

Мое собственное сердце разрывалось от жалости к тому существу, которым я был тогда, к маленькому Яме. В конце концов, яйцо вылупилось и породило ужас. Но бедный Яма был мертв, хотя и не умер вместе со своей матерью, как он думал. Мое сердце вновь наполнилось жалостью. В начале нет ничего злого. Ни в Дораяике, ни в его расе. Ни в самих Наблюдателях.

Наблюдатели...

Я увидел их тогда, какими они были в начале: чистыми, сияющими, сотканными из живого света. Я увидел их... и услышал их песню, музыку, похожую на звук десяти миллионов голосов, сплетенных воедино. Она простиралась от самых вершин до самых глубин, наполняя творение, пока каждый уголок всего сущего не задрожал от радости. Каждый привнес в песню себя — себя, что бы то ни было — каждый был живым инструментом.

Я видел Миуданара, Ушару рядом с ним и других. Я слышал их пение, их участие в формировании и поддержании творения. Улыбка Ушары была чем-то сияющим, а не кошмаром, и красота ее сияния поразила мое сердце состраданием, удивлением и великой радостью.

И я заплакал, почувствовав, как слезы наполняют мои глаза, даже когда я смотрел в глаза монстру.

Я понял часть того, что он потерял, и мне показалось, что боль этой потери уничтожит меня. Вес его горя был как вес гор, его ярость — как море, как бури Ивейна или огонь в сердце звезды этой системы.

Ты сделал свой выбор. Эта мысль пришла ко мне сама собой, и шок от нее освободил мои плечи, и я наконец выпрямился. «Твой день закончился! Твое время истекло!»

Я почувствовал, как по творению прошел шок, и реальность, которая некоторое время содержала в себе противоречие, рухнула, когда я сделал свой выбор. Волна вокруг нас разбилась, превратившись в материю.

Миуданар исчез. Я стоял один у окна, прижав руку к стеклу. Мои ноги стояли на твердой земле, а вокруг меня все еще бушевала битва.

Но гигант исчез.

Пропал.

Я опустил руки, плечи поникли.

«Это он сделал», — сказал один из марсиан.

«Полусмертный, он...»

«Он убил его?»

«Как?»

«— Должно быть, какой-то трюк. Они в сговоре, я вам говорю!»

«Но он исчез!»

«У него было его лицо!»

«Невозможно... это невозможно!»

«Почему у него было его лицо?»

«Абба?»

Кассандра прошла за мной половину пути по мостику от центральной консоли. «Оно ушло?»

«Зализывает свои раны», — ответил я. «Как Ушара».

«Куда оно ушло?» — спросил капитан Райс.

«Вернулось в гиперпространство».

«Гиперпространство?» Его реакция была такой же, как у Лориана. «Такого не бывает».

«Бывает». Я похромал к дочери, которая подхватила меня, поддерживая на ногах. «Я в порядке».

Она смотрела на меня, ее лицо выражало беспокойство. «Что такое?» — спросила она. Она знала, что меня что-то тревожит.

«Спроси меня позже», — ответил я, сжав ее руку. Воспоминание о маленьком Яме было как осколки стекла.

«Что вы с ним сделали?» — спросил Амон Косис, подойдя к нам с Кассандрой.

«Я устал», — ответил я и, понимая, что должен легату какое-то объяснение, добавил: «Я испытал свою волю на этом существе и выжил. Но оно не побеждено. Я...» Я сильно покачнулся, выпучив глаза. «Человеческое тело не создано для такого рода вещей...»

«Я совершенно не понимаю эту ситуацию», — заявил лорд-капитан Райс. «Кирк! Принеси ему стул!»

Один из марсиан нашел для меня стул, и я опустился на него. «Воды», — попросил я, и Кассандра ушла, чтобы принести ее. Я сжал подлокотник. Это был складной стул «Савонарола», из тех, что любил сам император, из красного дерева, инкрустированный перламутром.

«Как мы будем сражаться с этим существом, если оно вернется?», — спросил Верховный легат марсиан.

«Никак!» — резко ответил я. «Когда эта штука вернется — не если, лорд Косис. Не если. Когда она вернется, вы возьмете этот корабль и убежите, как только сможете. Вечный город исчез. Этот корабль — самое близкое к столице, что осталось у Империи».

Мужчина побледнел.

«Почему оно было похоже на вас?» Капитан Райс глядел на меня, в его взгляде смешались ужас и угроза.

Я взглянул на него, не в силах скрыть бурю эмоций на своем сердце. Усталость. Боль. Я улыбнулся безрадостно: «Чтобы причинить мне боль».

Битва еще не закончилась. Миуданар направил на нас корабли через гиперпространство, по-видимому, переместив их от Ивейна к Кинону усилием воли. Но Миуданар исчез, и новых кораблей не прибывало. Тем не менее, их было более чем достаточно, и «Аврора» сотрясалась от выстрелов, пока Райс и его люди выкрикивали приказы.

Это казалось таким далеким.

Мгновение спустя Кассандра вернулась с водой, и я выпил ее залпом.

Я сидел там в напряженном молчании довольно долго, игнорируя вопросы Ганнона, Косиса и Райса. Рамантану и Отомно стояли рядом, их руки по-прежнему были скованы.

«Лорд Марло».

«Что?» — прорычал я, обернувшись к вопрошающему.

Никифор стоял рядом с креслом капитана, засунув руки в рукава.

Его лицо было серьезным.

«Вам лучше пойти со мной».

В королевских покоях царил полумрак. Темнота и тишина. Место казалось застывшим в янтаре, как изображение прошлого, запечатленное маслом или тушью. Повсюду стояли андрогины в ливреях, их позы были безупречны.

Было легко забыть, что снаружи бушует битва. Сам воздух казался неподвижным, как будто «Аврора» затаила дыхание. Я понял — задолго до того, как увидел бледное, уставшее лицо доктора Врабеля, понял — что что-то изменилось. Звон медицинских приборов разбивал время на мелкие кусочки, каждый из которых падал осколками о пол у наших ног. Грохот орудий был подобен отдаленному грому, как будто мы попали в какой-то дворец мертвых и умирающих в дождливую ночь.