Эти слова задели меня за живое, зажгли воспоминание о том, что мой дед погиб от руки своей наложницы.

– Я ни разу не прикоснулся ни к одной из них. И ни за что бы не тронул. Не знаю, через что ты прошел, Хлыст, но это случилось не из-за меня. Думаешь, мы все чудовища? Но я тот же самый, каким был два дня назад. Тот же самый, что сто раз спасал твою жизнь в колизее. Тот же.

– Нет, не тот, – ответил Хлыст. – Ты один из них. И ты врал мне.

– Я не могу сказать правду! – выпалил я. – Не мог. Это слишком опасно.

– Это совсем не выглядело опасным, когда ты размахивал своим кольцом!

У меня не хватило бы терпения объяснять ему тонкости финансовых операций между планетарными домами.

– Им придется уступить мне этот корабль, потому что они теперь знают, кто я такой. Придется продать его в кредит.

– Потому что они знают, кто ты такой, – усмехнулся Хлыст.

– Я пытался украсть его, обмануть отца и этих людей Матаро. Думаешь, мне очень хочется быть здесь? – проревел я, указывая на мрачную улицу, на черепичные крыши и фасады магазинов вокруг нас. – Думаешь, это именно то, чего я хотел? Ты и в самом деле считаешь, что я оказался бы с вами, если бы у меня был выбор?

Это было худшее, что я мог сказать.

– А что с нами не так? – возразил Хлыст, едва сдерживая рычание. – Так и выглядит жизнь, твое величество. Так она выглядит на самом деле. Ты просто не знаешь!

– Я не знаю? Правда? – начал было я, но подавился собственными объяснениями; кровь стучала у меня в висках, губы растянулись скорее в оскал, чем в усмешку. – Ты не единственный человек в мире, кому приходилось страдать. Я три года бродяжничал на улицах этого города, спал в трубах канализации. Меня избивали, кололи ножом, едва не изнасиловали. Я пережил эту проклятую гниль, похоронил…

Кого я похоронил? Любимую? Друга?

– Я потерял здесь близких мне людей. Если какой-то надушенный торговец отымел тебя во время рейса, это еще не значит, что ты получил монополию на страдания!

По тому, как побледнел Хлыст, я сразу понял, что именно эти слова были худшими из сказанного. Все объяснения, все оправдания, вся гордость оставили меня. Я должен был справиться с болью, а не вкладывать ее в свои слова, пусть даже и справедливые.

Вдруг я сложился, словно шкатулка с драгоценностями, плечи мои опали. Как бы мне хотелось сказать, что это голос отца слетал с моих губ. Сказать, что это был Криспин, или моя мать, или дядя Люциан… но это был мой собственный голос.

Я не заметил удара, пока кулак не угодил мне в скулу. Моя голова откинулась, я отшатнулся и не упал только потому, что уперся спиной в стену булочной. Кто-то охнул, и, когда у меня прояснилось зрение, я увидел двух молодых людей в серебряной форме какого-то корабля, настраивающих терминалы на запись. Я сплюнул. Слюна была красной или это только игра проклятого солнечного света? В какой-то момент я особенно остро почувствовал, как липнет к телу одежда во влажном и дымном воздухе.

Отвечать сразу я не стал, а лишь разгладил свою коричневую рубашку. Хлыст свирепо смотрел на меня, краска медленно заливала его лицо. Он опустил руки, но не разжал кулаки. Схоласты учат нас, что течение времени неизменно, но когда я стоял там, на виду у всей улицы, мне казалось, будто секунды ползут, как тысячелетия.

– Прости, – сказал я наконец.

Как бы я сам ни страдал – а я действительно страдал, – это не дает мне монополию на страдание. В памяти снова всплыла та ночь, когда банда Реллса вытащила меня из моего убежища, вспомнил, как меня избивали префекты, как стреляли из станнеров. Мы с Хлыстом не очень отличались друг от друга, несмотря на разное происхождение. И вот теперь я обвиняю его в своей собственной ошибке.

– Прости, я просто не могу об этом рассказать.

– Почему не можешь? – сверкнул глазами Хлыст.

Я вытер губы тыльной стороной ладони.

– Это был хороший удар. – Я посмотрел на свою руку, слюна все-таки была красной. – И я получил по заслугам.

– Почему ты не можешь рассказать мне?

Хлыст подошел на шаг ближе, закрывая меня от терминалов корабельщиков, которые кружили возле нас, как актеры в костюмах ворон в глупых эвдорских представлениях.

Почти шепотом он добавил:

– Ты кого-то убил?

Я покачал головой и грозно посмотрел на зевак, праздных глупцов, которым больше нечем заняться, кроме как совать свои клювы в чужую жизнь. Затем втянул в себя воздух и снова покачал головой. В первый раз это означало отрицание, во второй – отказ рассказать больше. Хлыст сплюнул – не совсем под мои ноги, но достаточно близко, чтобы не увидеть разницы. Челюсть болела, и я с какой-то отстраненностью подумал, что один зуб у меня шатается и может совсем выпасть. Но со временем он отрастет заново. Я ведь палатин. А у палатинов зубы всегда отрастают.

Я откашлялся:

– Хлыст, я… я не могу. Прости, но я…

Мирмидонец поднял руку:

– Да ну тебя!

Он развернулся и ушел. А я смотрел ему вслед, медленно сползая по стене лавки, пока не сел под ней, словно попрошайка, которым когда-то и был.

Хлыст не разговаривал со мной. Прошло уже два дня, а он не произнес ни слова, даже на тренировках. Я не мог его за это осуждать. К его чести, он не выдал мою тайну Паллино или кому-нибудь другому, даже в глубоком гневе оставаясь верным другом, из тех, о которых каждый мечтает, но не все заслуживают. Надо мной сгущались тучи. Я потерял единственного верного союзника, а вместе с ним и уверенность. Это было все равно что снова потерять письмо Гибсона, только еще хуже, потому что я сделал это сам. Я и мой друг.

Три мирмидонца – все как один новички – стояли напротив меня с короткими тупыми мечами. На них были штампованные стальные доспехи, и выглядели они как средневековая пародия на имперских легионеров в своих длинных, до колен, плащах и обшарпанных нагрудниках с облупившейся местами бледно-кремовой краской. Первый набросился на меня с выпученными глазами. Я с легкостью ушел в сторону и поддал ему ногой, когда он проскочил мимо. Вторая вступила в схватку, высоко подняв клинок. Я принял удар на наручи, и через мгновение шлем девушки зазвенел, словно колокол, и она отлетела в сторону. Третий держался чуть лучше. Я отбил его атаку аккуратным проворотом запястья и сделал ответный выпад. Он успел отскочить, но я ухватил его за руку, потянул на себя и приставил ему к горлу конец тупого меча.

– Сдаюсь, – крикнул он неожиданно тонким голосом.

Я оттолкнул его и раздраженно поморщился.

– И это все? – спросил я, оглядываясь. – Это все, на что вы способны?

Я стоял подбоченившись, полностью открытый для удара. Настроение было хуже некуда, я с трудом сдерживал ярость, глядя на тех двоих, что лежали в пыли тренировочного двора.

– Вы не продержитесь и пяти минут в первой схватке, – я всплеснул руками, – а ведь у вас явное преимущество, понимаете?

Девушка встала на ноги и приблизилась, на этот раз осторожней. Я развел руки в стороны, позволяя ей атаковать. Она махнула мечом, целясь мне в голову. Я не стал парировать удар. Просто пригнулся. Клинок просвистел у меня над ушами, и я тут же увернулся от второго удара. Она двигалась слишком медленно. В этом не было ее вины. Она всего лишь человек. И потому проследовала тем же курсом и грязно выругалась, лежа в пыли. Я перешел к двум другим кандидатам в мирмидонцы. Выбил меч у одного из них, развернулся ко второму, пытавшемуся напасть со спины, ухватился за его кирасу и отшвырнул парня прочь.

– Вы ничего не поняли, – ухмыльнулся я, сделав несколько расслабленных шагов к тому, кто кричал, что сдается.

Он попятился и вскинул клинок.

– Вас же трое! – рассмеялся я в ответ. – Во имя Земли, это означает, что вы должны действовать как одна команда!

Я развернулся и дал им время окружить меня в свете зажегшихся ламп. Небо над нами потемнело и нахмурилось, две луны, словно пара глаз разного цвета, наполовину скрылись за тучами.