«Но это невозможно...», — выдохнул князь.

Словно в ответ, обломок — каменная крошка — сам собой отскочил от пола, ударился о нижнюю стену при подъеме и прикрепился к камню недалеко от трещины. Дрожь, вызвавшая трещину, была настолько слабой, что я не почувствовал ее, хотя наши датчики показали бы, что она была. Может пройти сто лет, прежде чем все это разрушающееся здание будет восстановлено, а может и тысяча... или больше. Но со временем все камни, лежащие у подножия стены, поднимутся и вернутся на свои места впервые.

Олорин отступил.

«Это происходит повсюду в этой части руин в течение последних нескольких месяцев», — сказал я. «Мы стали довольно хорошо предсказывать, когда и где это произойдет».

Мое собственное видение очень помогло. В местах, где скоро должен был произойти перелом, время вокруг меня расширялось, как коридор, переходящий в обширное помещение, даже без моего участия. В остальных местах время было очень узким, там, где так мало что было, где могло произойти так мало. Я бродил по помещениям в одиночестве много часов в течение многих дней, обыскивая высокие залы и глубокие места этого города богов в поисках именно такого места, как это.

«А что, если я возьму один из этих камней?» — спросил Олорин, указывая на обвал. «Унесу его с собой, обратно на Джадд?»

«Вы не сможете», — пояснила Кассандра, привлекая внимание князя. «Попробуйте».

Олорин наклонился, выбрал осколок — не больше серебряного каспума — и, взяв его пальцами, попытался поднять с пола. Тот не сдвинулся с места. Как будто был приклеен или весил десять тысяч фунтов. Он поднял на меня глаза.

Я присел рядом с ним, аккуратно поднял кусок камня с пола и подержал его между большим и указательным пальцами, чтобы он мог его осмотреть.

Князь ничего не сказал, только посмотрел на меня, несомненно, удивленный.

Я уронил обломок обратно на землю. Не говоря ни слова, князь попытался поднять его. Но снова потерпел неудачу, не сумев даже сдвинуть его с места. Я снова наклонился, поднял кусок камня с пола и бросил его Кассандре, которая ловко поймала его, словно она была каким-нибудь капитаном корабля Золотого века.

«Объясни это», — произнес князь холодным и властным тоном.

«Я не имел намерения уносить этот камень отсюда, — ответил я, — так что факт остается фактом».

«Найдите другой», — предложила Кассандра. «Поднимите его и положите на место».

Он так и сделал, поднял кусок камня так легко, как и следовало ожидать, и почти сразу же уронил его, как будто это был горящий уголь. «Tarphanda…» — повторил он.

«Мы не можем сделать ничего, что помешало бы тому, что должно произойти», — пояснил я, выпрямляясь. «Ты намеревался унести отсюда часть города, но это невозможно, потому что эти камни будут здесь завтра. Ты не можешь изменить этот факт, как не можешь изменить прошлое».

Князь тоже встал и толкнул ногой более крупный кусок каменной кладки. Тот сдвинулся с места. «Так это судьба». Он посмотрел на меня, и я почувствовал его напряжение сквозь маску, сквозь освещенную лампой пустоту между нами. «У нас нет свободы выбора?»

«Ты выбрал», — ответил я. «Просто то, что ты выбрал, невозможно. Неудача не исключает свободу воли».

Князь фыркнул и повернул голову, чтобы изучить разрушающийся фасад. «Ты не говорил мне об этом, когда мы впервые встретились на Эмеше».

«Я многого не знал, — вздохнул я, — многого не знала даже Валка».

Валка делала все, что могла, чтобы провести расследование в пределах, установленных Капеллой, но большая часть того, что было известно о руинах Тихого, было утрачено из-за их грабежей. Я знал, что Валка, как и многие другие, забрала образцы камня из Калагаха, но должен был верить, что эти камни будут каким—то образом возвращены, прежде чем их хватятся...

«Все остальные руины находятся в руках Империи», — сказал я, все еще думая о Валке. «Вот почему я отдаю это место тебе... и только тебе». Я положил руку на плечо князя. «Из всех лордов людей ты единственный, кому я могу довериться…»

«А как же твой император?»

«Если бы я сообщил Вильгельму о местонахождении этого места, эти залы кишели бы катарами еще до конца века».

«Ты сказал, что именно здесь ты стал тем, кто ты есть?» — спросил Олорин. «Что это место — доказательство того, что ты не творение Экстров?»

Я отпустил его, повернулся к разрушающейся стене, наблюдая, как в луче лампы Азхара с пола поднимается дорожка пыли, соединяясь с неразрушенной каменной кладкой. «Это место... оно больше, чем руины, Олорин. Это машина, созданная, чтобы соединить его время с нашим».

«Машина времени?» — насмешливо спросил Азхар.

«Вы видите доказательство своими глазами!» — холодно произнесла Кассандра.

Но Каим-Олорин молчал, глядя на обломки на полу. «Я провел здесь годы, составляя и переделывая карты этих залов», — сказал я ему. «Они никогда не бывают одинаковыми».

Князь вздрогнул, как будто его ужалили, и посмотрел на меня. «Туннели... меняются?»

«Когда я впервые пришел сюда, — поведал я ему, вспоминая, — то пошел по проходу, который больше не нашел. Он вывел меня из горы, в ту версию этого мира, которая находится за пределами обычного течения времени. Там я встретил его, Олорин. Моего бога. Он изменил меня». Я поднял руки. «Экстрасоларианцы не строили этого. Они никогда бы не смогли — даже за триллион лет».

«Это не удовлетворит твоих критиков», — заметил Олорин. «Они скажут, что это ничего не доказывает».

«Но ты веришь мне», — отозвался я.

Черная эмалевая маска князя все еще двигалась — даже в вакууме. Он нахмурился. «Я никогда не сомневался в тебе», — заверил он. «Почему ты привел меня сюда?»

«Это место — доказательство», — просто ответил я. «Доказательство того, что вселенная была создана, Олорин. Не твоим Ахура Маздой. Абсолютом». Каим-Олорин вздрогнул от моего риторического выпада, но я продолжил: «Ты не обязан мне верить. Доказательство здесь. Пришли своих магов, своих ученых, своих лучших людей...»

«Ты сказал, что этот город — машина», — напомнил он. «Как она используется?»

«Не знаю», — честно ответил я. «Но знаю, что это такое».

«И что же это?»

Я посмотрел на другого Адриана, на капитана Азхара, который усмехался так, как когда-то, возможно, усмехался я сам. «Мост, — пояснил я, - из нашего мира в его...» Я замялся, как человек, балансирующий на краю пропасти перед прыжком. «Вселенная умирает, Олорин. Она умирает с самого своего зарождения. Когда он создал космос, то создал их. Наблюдателей — Исполинов, называй как хочешь. Они — принципы, управляющие творением. Кхарн Сагара считал их программами. Деймонами. Возможно, так оно и есть. Может быть, все это сон. Сон какой-то машины. Но если это так, то этот мир — выход. Путь вверх. Внутрь. Подумай об этом: здесь сохранено направление энтропии. Этот мир будет существовать веками, процветая по мере того, как вселенная погружается во тьму...» Пока я говорил, трещина на стене исчезла, превратившись в гладкий камень. Осколок — возможно, тот самый, который Олорин не смог оторвать пальцами — поднялся с пола и присоединился к стене. Присоединился к ней... впервые. «Это место... это плот, Олорин. Тот, который переживет Вселенную». Я посмотрел на Кассандру и наконец произнес: «И я отдаю его тебе».

На Фессе, на Колхиде, я однажды воздвиг тысячу кенотафов своему Красному отряду. Из всех тех надгробий, из всех тех памятников только один был настоящей могилой.

Могила Гибсона.

В саду на борту «Демиурга» я построил еще одну — только одну — сложив камни на том теле, которое я завернул в знамя Воргоссоса. Затем с помощью Эдуарда я насыпал на камни земли, так что над тихими черными водами садового пруда вырос голый холмик, над тем самым уступом из темного камня, где давным-давно встретил свою смерть один молодой и глупый мальчик.

Свою первую смерть.

Теперь фиолетовые цветы покрывали этот курган, лежали на нем, как саван.