Трубчатые лилии. Их еще называют «ночные шапки». В какой древней культуре они ассоциировались с Богом Смерти и Сна?

Ответ ускользнул от меня — ускользает до сих пор — словно сквозь пальцы, как туман того фальшивого утра, как солнце, падающее мимо Атласа в окна моей кельи. Бюст того Гибсона и сейчас смотрит на меня, но не дает ответа. Ночью братья навели у меня порядок — убрали другой стул и две чашки, оставленные на подоконнике, — и ужасно перевернули мои бумаги. Я медленно приступаю к своей работе в этот день, такой близкой к концу — и все еще такой далекой. Я задерживаюсь сейчас, как задерживался тогда, наблюдая за вращением миров: оранжевым гигантом в небе, другими лунами... звезды отражались в пруду Сагары, их свет превращался в пену.

Мы оставили Аннику позади.

Как долго я стоял у могилы этого несчастного создания? Как долго сидел здесь, наблюдая, как солнце опускается за край Атласа? Сегодня — и большую часть завтрашнего дня — будет темно, солнце ушло за горизонт.

Тогда было темно. В саду еще царил полумрак, имитирующий восход солнца, а птицы на деревьях только начинали свою песню. Я чувствовал, что должен что-то сказать. Но сказать было нечего. Та, что лежала под этим курганом, была не женщиной, которую я любил, а насмешкой над ней. Я отверг ее и ее создателя, пытался спасти ее — и потерпел неудачу, как не смог спасти оригинал.

«Ты не похож ни на кого из наших воспоминаний!» — раздался высокий, чистый голос из-за деревьев за моей спиной. «Из воспоминаний нашей матери».

Прежде чем я успел обернуться, к чистому голосу присоединился низкий. «Время разбивается о тебя, как вода о скалу... для тех, кто имеет глаза, чтобы видеть».

«Видеть! Видеть!»

Фигура, которую я ожидал увидеть, сидела, скорчившись, на камне под одним из платанов, которые росли неподалеку, рядом с тем местом, куда я вернулся после того, как пал в битве. Она была огромной и уродливой, ее бесформенные плечи сгорбились под развевающимся плащом.

«Сирота». Я склонил голову. «Как долго ты здесь находишься?»

«Достаточно долго», — ответил великан.

Голова в бледном ореоле согласилась, прошептав: «Достаточно долго, чтобы увидеть».

«Увидеть».

«Увидеть что?» — спросил я, полностью повернувшись к великану.

То, что Сирота мог видеть то же, что и я, не было для меня секретом. Он был ребенком своей матери, а Братство видела время с такой ясностью, о которой я даже не смел мечтать. Но что он мог видеть своими глазами, знал только Сирота, и большое квадратное лицо за этими чернильными завесами черных волос лишь улыбнулось мне из—под платанов, а ответил другой — тот, с волосами, похожими на пух чертополоха: «Время — это не река, как ты знаешь».

«Оно — океан», — вставил черноволосый король. «В нем есть течения. Волнистость. Волны».

«Все люди путают эти течения, — сказал белокурый, — но все подчиняются им».

«Но ты, — продолжил черноволосый, — ты... ты другой. Время склоняется перед тобой, как цветы к солнцу, и вокруг твоих колен все неподвижно».

Сирота не двигался со своего места на скале. «Ты как великан, а твои сородичи — как муравьи».

«Они увидят тебя», — сказал черноволосый. «Когда ты покинешь этот корабль, они придут за тобой».

«Наблюдатели?» — спросил я.

«Ты такой высокий…» — произнес тот, что с нимбом из коротких белых волос. «Как они могут не срубить тебя?»

«Что ты здесь делаешь, Сирота?» — спросил я.

«Я?» — переспросила сначала одна голова, затем другая.

«Я? Я гуляю по саду». Он прижал правую руку к своей украшенной драгоценностями груди. «Мой хозяин...»

«Мой хозяин дал мне свободу на этом корабле».

«Дал нам свободу», — поправил его беловолосый. «Почему ты здесь, хозяин?»

«Потому что я хотел побыть один», — ответил я и повернулся, чтобы уйти.

Сирота крикнул мне вслед: «Мы никогда не бываем одни!»

Я остановился и, оглянувшись через плечо, добавил: «За это вы должны благодарить свою мать».

«О, мы благодарим!», — сказали обе головы одновременно, но не совсем синхронно. «Мы благодарим!»

«Мы благодарим!»

Вздох сзади возвестил о движении, и, повернувшись, я увидел, как Сирота поднимается — с хрустом колен, шатаясь на своих несоразмерных ногах. Он возвышался надо мной в своей черной мантии — высокий, как любой сьельсин. Под этой мантией он был практически голый, на нем имелось только набедренное повязка, подчеркивающая его увядшую мужественность. Половина сокровищ Воргоссоса — по моим ощущениям — висела на обеих его шеях. Серебряные, золотые, платиновые, палладиевые и иридиевые цепи свисали с него так, что казалось, будто он одет в рубашку из бесценного металла и камня.

Сирота провозгласил себя принцем — лордом давно умерших американцев, последним в роду Колумбии.

«Ты видишь время так же, как и я», — сказал я.

«И даже больше, чем ты», — ответил Сирота. «Наши глаза созданы нашей матерью...»

«...хотя наша плоть принадлежит роду нашего отца».

«Отца?» — переспросил я. Сирота назвал меня Отцом вскоре после того, как назвал себя, подразумевая своего рода усыновление. «Мальчика? Дэниела?»

Сирота вздрогнул — хотя и только белой головой. Черноволосый ухмыльнулся мне. «Адама», — сообщил он и выпрямился во весь рост. «В нас многое из того, что было запутано диким размножением вашего вида, снова приведено в порядок...»

«Но за определенную цену». Он раскрыл три ладони.

«Что ты имеешь в виду?» Слова существа наполнили меня беспокойством. «Объяснись».

Сирота рассмеялся, высоким и низким голосом одновременно. «Ваш вид не такой, каким должен быть. Каким бы великим ты ни был, ты не такой, каким он хотел тебя видеть».

«Он?» — спросил я. «Абсолют?»

Говоря это, одна из двух левых рук существа поднялась и поправила корону на черноволосой голове. «Твой создатель, да», — согласился Сирота. «Ты восстал, как и твой враг».

«Тебя беспокоит, хозяин, — спросила коронованная черноволосая голова, — что ты родился не таким, как мы? Что я — истинный наследник, законный наследник господства человека, а ты был рожден в банке?»

«Отойди в сторону», — приказал я.

Сирота на мгновение задумался, повернув одну голову к другой. Затем пропустил меня, собрав плащ в шестипалой руке, чтобы тот не волочился по зеркальной глади воды. Черные и голубые глаза следили за мной, с выражением недоумения на одном лице и едва скрываемой злобы на другом. Я не отрывал глаз от отражения чудовища, наполовину ожидая какой-нибудь пакости. Оно не нападало на меня с тех пор, как мы покинули Воргоссос, но напряжение всегда оставалось, монстр постоянно проверял границы данной им клятвы.

«Ты боишься того, что должен сделать», — прозвучал за мной глубокий голос.

Я остановился и покачал головой. «Я боюсь, что потерплю неудачу».

«Нет», — сказал монстр.

И снова: «Нет. Ты боишься, что это неправильно».

Заколыхались лилии.

От темных стен поднялся ветер.

На деревьях звенели колокольчики.

Не этот ли вопрос преследовал меня в самые сокровенные моменты? Я покинул Эмеш в надежде на установление прочного мира, надеялся найти расу благороднее и мягче, чем моя собственная. Вместо этого я нашел только ужас.

И все же...

Я все еще помнил, как Дораяика сжал руку Вати. Какая нежность была в этом жесте, какая сила чувств. Я хорошо помню, с какой болью кричал Отиоло, когда я убивал его ребенка у него на глазах — с болью, которую я тогда не мог понять. В Рамантану была верность и вера, более сильная, чем у простых смертных, а в самом Дораяике - благородство и странная честь, достоинство, которое я мог уважать — и которое я действительно уважал.

«Да», — признал я наконец.

«Продолжай сомневаться», — сказал великан. «Ты должен продолжать сомневаться».

И добавил: «Но верь».

Я посмотрел на существо — на этого монстра, рожденного для меня. «Сомневаться, но верить?»

«Ты боишься покинуть этот корабль, — сказала голова в золотой короне, ее крючковатый нос был виден в профиль, — его безопасность. Его защиту».